Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг Страница 10

Но охватить телеграфом всю планету было непросто. Особо сложной задачей оказалась прокладка подводных кабелей. В 1870 году на самом большом на тот момент корабле SS Great Eastern проложили кабель из Йемена в Мумбай, завершив строительство линии из Лондона. Будущим «герцогам Веллингтонским» больше не нужно было месяцами ждать новостей из Лондона в Бомбей и обратно. Теперь они доходили за минуты. Это изменило экономику и политику: инвесторы могли мгновенно получать информацию и управлять капиталами, а технологии быстрее распространялись по миру.

Это имело три важных последствия.

Во-первых, этот процесс позволил повысить уровень доверия и безопасности при принятии решений. В 1871 году американские финансисты Джон Пирпонт Морган и Энтони Дрексель создали инвестиционно-банковское партнерство, чтобы управлять британскими инвестициями в США. Современные банки J. P. Morgan Chase и Morgan Stanley[30] – дети этого союза30. Во-вторых, ускорился технологический процесс: изобретения и методы быстро распространялись между странами. В-третьих, телеграф стал инструментом империй. Там, где была связь, можно было эффективно управлять армиями и колониями. Таким образом, европейские державы могли начинать завоевания практически в любом уголке мира. Что они и сделали, усилив экспансию.

До 1870 года европейский империализм был сосредоточен вокруг портов. К 1914 году только несколько стран – Марокко, Эфиопия, Иран, Афганистан, Непал, Таиланд, Тибет, Китай и Япония – избежали колониального господства.

К КОНЦУ 1800–Х ГОДОВ скорость передачи информации возросла, перевозка людей и грузов подешевела. Казалось, что впервые в истории любую производственную технологию можно применить в любом же уголке мира.

Текстильные фабрики работали в Мумбае, Калькутте, Шанхае, Кейптауне и Токио, а также в Манчестере, в Фолл-Ривере (штат Массачусетс) и в Брюсселе. Североатлантические страны обеспечивали эти предприятия капиталом, рабочей силой, менеджментом и спросом. До 1870 года Западная Европа в основном импортировала хлопок, табак, сахар, шерсть и небольшие объемы пальмового масла, мехов, шкур, чая и кофе. Последние были предметами роскоши, а не первой необходимости. Однако после 1870 года технологии потребовали нефти, селитры, медных проводов и резины. Кроме того, увеличился спрос на какао, чай, кофе, шелк, джут, пальмовое масло и другие продукты из южных регионов. Казалось, что торговля и обмен технологиями должны объединить мир. Но этого не произошло.

Экономист Уильям Артур Льюис, уроженец Сент-Люсии, считал, что формирование единого экономического мира дало возможность многим странам заскочить на «эскалатор», который поднял бы их «на все более высокие уровни производства на душу населения». Однако, по его оценкам, к 1870 году на этот путь полностью встали только шесть стран31.

Причину этого нам объяснит история хедива[31], то есть наместника Египта, с 1805 по 1848 год – Мухаммеда Али. Он хотел модернизировать свою страну, чтобы его потомки больше не были марионетками французских банкиров и британских политиков. Он пытался сделать Египет центром текстильного производства, но поддерживать фабрики в рабочем состоянии оказалось сложно. В итоге его внук Исмаил, ставший хедивом в 1863 году, таки оказался под контролем французских банкиров и британских политиков32.

Китай, Индия и другие регионы, ставшие позже частью «глобального Юга», не экспортировали дорогие товары вроде пшеницы и шерсти, как страны с умеренным климатом. Их сельское хозяйство было менее продуктивным, а климат – неблагоприятным. Кроме того, невысокие зарплаты в Малайе, Кении и Колумбии, вызванные миграцией из Китая и Индии, удерживали цены на экспортные товары на низком уровне.

Но почему же индустриализация не распространилась быстрее на будущий «глобальный Юг» до Первой мировой войны? Ведь североатлантическая индустриализация выглядела простой для копирования: не нужно было заново изобретать технологии, а оборудование можно было купить и привезти.

Генри Форд перестроил производство так, что неквалифицированные рабочие могли делать то, что раньше выполняли квалифицированные мастера. Почему тогда нельзя было организовать производство так, чтобы дешевые и неквалифицированные перуанцы, поляки или кенийцы выполняли ту же работу, что и американцы?

Были ли главным препятствием политические риски? Или важнее было близкое расположение к поставщикам оборудования и опытным специалистам?

Для меня это остается большой загадкой. Другие историки экономики тоже не до конца понимают, почему технологии распространялись так медленно.

«Периферийные» экономики прекрасно специализировались на плантационном сельском хозяйстве для экспорта. Но не смогли создать современную промышленность, которая использовала бы их низкие зарплаты как конкурентное преимущество.

Когда меня спрашивают, почему так произошло, я говорю, что первоначальное преимущество Британии, а затем США и Германии в издержках было огромным. Потребовались бы непомерно высокие тарифы для развития «зарождающейся промышленности» в других странах. Колониальные правители не позволили этого сделать. Кроме того, доминирование идеологии свободной торговли не давало даже просто рассматривать альтернативы. Лишь немногие обращались к идеям практической политэкономии Александра Гамильтона, который видел в государственном регулировании важный инструмент экономического роста33.

Свободный рынок ориентируется на интересы владельцев собственности. А они, как правило, хотят тратить деньги на предметы роскоши, а не вкладывать их в долгосрочный экономический рост, а тем более обеспечивать рабочему классу получение богатств и возможностей. Более того, хотя рынок видит прибыль от создания и использования инфраструктуры, он не способен учитывать знания, которые рабочие и инженеры приобретают, наблюдая за коллегами и общаясь с ними. Так в Кремниевой долине разговоры в барах становились мощным фактором роста, но их нельзя измерить деньгами34, а значит, рынок их не учитывает.

Джон Стюарт Милль писал, что такие «приобретенные навыки и опыт» могут создать «превосходство одной страны над другой в той или иной отрасли производства <..> возникающее только оттого, что она раньше начала его <..> [не имея] никаких врожденных преимуществ». Однако без управляемого процесса такие преимущества не возникают сами собой. Поэтому в 1870–1950 годах самые прибыльные и инновационные отрасли все больше концентрировались в странах «глобального Севера»35.

Экономический историк Роберт Аллен считает, что главной причиной был империализм: колониальные власти не внедряли меры для поддержки промышленности. Уильям Артур Льюис видел проблему в миграции и отсутствии в «тропических экономиках» процветающего среднего класса, который покупал бы местную продукцию. Экономический историк Джоэль Мокир объяснял успех Североатлантического региона особенностями мышления и культуры, сформировавшимися в эпоху европейского Просвещения. А экономист по вопросам развития Рауль Пребиш полагал, что аристократы-землевладельцы не хотели развивать местное производство, так как могли получать желаемые товары из-за рубежа36.

Я недостаточно знаю, чтобы судить. Ответ лежит где-то между индивидуальными решениями отдельных людей и более крупными культурными и политическими факторами. Но я могу сказать точно – мы не знаем, что могло бы произойти, если бы двадцатый век сложился как-то иначе.

2. Ускорение двигателя