В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов Страница 33

Следующее письмо было написано Жуковым 18 апреля 1964 года. Адресовано оно было лишь одному Хрущеву, однако маршал сообщал, что копию он отправил Кочетову, главному редактору журнала «Октябрь», в котором были напечатаны возмутившие его воспоминания В. И. Чуйкова. В письме прямо говорится о телефонном разговоре Хрущева и Жукова: «В телефонном разговоре со мною 29.III-с. г. Вы осудили тех, которые на страницах печати опорачивают мою деятельность в годы Великой Отечественной войны». Далее в письме Жуков высказал недовольство новыми публикациями, в которых неверно, по его мнению, излагаются события военных и предвоенных лет. Жуков вновь просит Хрущева «принять меры, которые Вы сочтете необходимыми, чтобы прекратить опорачивание моей деятельности»[173].

На письме имеются пометы: «Тов. Хрущеву доложено. 7 /V-64. Шуйский» и «Напомнить. Приму». А вот в партийный архив оно попало уже после отставки Хрущева – видимо, тогда, когда разбирали бумаги, оставшиеся в его кабинете: «Хранить в архиве. В. Горбунов. 18 /XI-64 г.».

С. Н. Хрущев утверждал, что его отец после второго письма позвонил Жукову. Правда, предпочел не излагать этот якобы имевший место телефонный разговор сам, а «благоразумно» процитировал его по книге Н. А. Светлишина «Крутые ступени судьбы: жизнь и ратные подвиги маршала Г. К. Жукова», не забыв указать не только место и год издания книги, но и страницы. Там со слов Жукова записано: «В конце августа 1964 года на дачу мне позвонил Хрущев. Справившись о моем здоровье и настроении, он затем спросил, чем я занимаюсь? Я ответил, что пишу воспоминания.

– Это очень интересно, – с оживлением заметил Хрущев и добавил: – У тебя есть о чем поведать людям, важно только рассказать всю правду о минувшей войне.

После небольшой паузы он заявил буквально следующее:

– Досадно, но должен со всей откровенностью признать, что в октябре 1957 года по отношению к тебе была допущена большая несправедливость, и в том, что тогда произошло, я тоже виноват. Оговорили тебя, а я поверил. Теперь мне ясно, что эту ошибку надо исправлять. На днях я еду на юг отдыхать. Как только вернусь в Москву, то сразу займусь этим делом и, надеюсь, все поправим…»[174]

Оба абзаца приписываемых Хрущеву слов совершенно неправдоподобны. Хрущев никак не мог быть заинтересован в том, чтобы люди узнали жуковскую «правду о минувшей войне». Тот прямо говорил о вине Хрущева за поражение под Харьковом в 1942 году. Ведь в докладной записке Семичастный цитировал слова Жукова по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны»: «Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать. А самое главное умалчивается. Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год – это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила. Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал.

У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…»

Семичастный прекрасно понимал, на кого направлена жуковская филиппика. Именно поэтому адресованная Хрущеву докладная заканчивается предложением практических мер: «По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний»[175].

Таким образом, можно утверждать, что версия о попытке Хрущева заручиться поддержкой Жукова в 1964 году сомнительна.

Вернемся, однако, в Пицунду. О том, что происходило там с 4 по 7 октября, сколько-нибудь подробных достоверных данных нет, кроме, пожалуй, нескольких документально подтвержденных отдельных фактов. 4 октября Хрущев принимал парламентариев Пакистана. Не позже 5 октября первый секретарь сообщил в Москву о том, что согласен встретиться с президентом Республики Куба О. Дортикосом Торрадо по его просьбе. Тот намеревался остановиться на два дня в Москве по пути на родину из Каира, где принимал участие в работе Конференции глав государств и правительств неприсоединившихся стран. В тот же день в Каир председателю конференции была отправлена приветственная телеграмма за подписью Председателя Совмина СССР. 7 октября Хрущев и Микоян подписывали листки голосования к постановлениям Президиума ЦК.

Правда, Егорычев рассказывал о хрущевском звонке, но точной даты не указал. «Осенью 1964 года, находясь на отдыхе, он позвонил мне из Пицунды, – вспоминал Николай Григорьевич, – и с пристрастием допрашивал о ходе жилищного строительства, что свидетельствовало о том, что кто-то нажаловался о таком нашем самоуправстве». По версии московского секретаря, дело заключалось в том, что Хрущев приказал председателю Госплана сократить капиталовложения на строительство жилья в Москве. Егорычев же проявил дерзкое непослушание и, изыскав средства у отраслевых министров, масштабы строек не сократил.

По нашей же теме известно главное: Микоян, приехав на отдых, не подталкивал Хрущева к каким-либо активным действиям. Свое отношение к информации Галюкова он охарактеризовал следующим образом. «Я, выслушав его, понимал, что человек этот честный и говорит то, что думает. Но было и впечатление, что он может все сильно преувеличить. Большинство фактов – мелкие, недостаточно убедительные. Поговорив с чекистом, я все еще не имел твердого мнения, прав ли он или заблуждается. Решил в Пицунде оставить на усмотрение Хрущева. Все равно мне делать было нечего по этому вопросу, он мне только поручил выслушать, никаких особых полномочий, естественно, не дал»[176]. Далее, несколько путаясь в датах («прилетел я в Пицунду дня через три после него»), Микоян пытался убедить читателей в том, что ни Хрущев, ни он информации Галюкова не поверили. «И мы с ним спокойно отдыхали, гуляли в чудесном реликтовом сосновом лесу, купались в бассейне»[177]. По поводу позиции и роли Микояна в Пицунде весьма определенно высказался Семичастный. «То, что за слухами действительно стоит правда, Микоян, исполняя поручение Хрущева, вскоре же узнал. Тут, однако, и от него потребовали (выделено нами. – Авт), чтобы дал понять, на чью сторону он встанет.