Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси Страница 51

А как же тогда предложенное Арбетнотом доказательство существования Бога, ссылающееся на крайнюю маловероятность того, что природа производит четырнадцать мужчин на каждые тринадцать женщин? Фишер понял, что эта игра не сводится к простому поддержанию соотношения один к одному. Баланс зависит от того, сколько усилий каждый из родителей должен вкладывать в свое потомство. Природа найдет свою точку равновесия там, где общие усилия, необходимые для производства потомства того или иного пола, равны. Учитывая, что дети мужского пола умирают немного чаще, чем дети женского пола, они в среднем требуют меньших родительских вложений, и поэтому естественный отбор склонил чашу весов в их пользу. Неизменное соотношение численности полов было скорее не доказательством существования Творца, а точкой равновесия в игре.

К началу ХХ в. шокирующая теория Дарвина получила более широкое признание в научном сообществе. Эти идеи, вырванные из контекста и искаженные для оправдания определенной политической идеологии, использовались для подведения рациональной базы под некоторые из величайших злодеяний века. Двоюродный брат Дарвина Фрэнсис Гальтон ввел термин «евгеника», определив ее как «учение о зависящих от общества факторах, которые могут улучшать или ухудшать расовые качества будущих поколений, как физические, так и умственные»[344]. Позже он основал Гальтоновскую лабораторию национальной евгеники в высшем учебном заведении, ныне известном как Университетский колледж Лондона. Некоторые известные ученые и общественные деятели были ярыми сторонниками евгеники, включая Фишера, Герберта Уэллса и Уинстона Черчилля. Многие из них не выступали за стерилизацию (и уж точно не за лагеря смерти), а придерживались, скорее, идей позитивной евгеники, например проектов налоговых стимулов для «желательных» (то есть относящихся к привилегированным слоям) людей, чтобы те заводили больше детей.

Сторонники евгеники верили, что их «передовая технология» справится со всеми социальными недугами, от алкоголизма до преступности. Вместо этого ей предстояло возродить древний ужас. Немецкие ученые были одними из самых ранних и наиболее восторженных последователей идей Дарвина. Но американцы первыми осуществили евгеническую программу на практике. Ее авторы видели в ней рациональное, научное решение проблем усложняющегося общества. Более тридцати американских штатов проводили принудительные стерилизации. Многие из жертв этих мер живы и поныне. К сожалению, призрак евгеники продолжает бродить по современному миру, от идеологов откровенного расизма до стартапов из Кремниевой долины, сулящих (научно невозможные) методы отбора эмбрионов, основанные на подходах позитивной евгеники. Ее сторонники рисуют людей поддающимися оптимизации наборами характеристик, не признавая при этом, что разнообразие является субстратом эволюции. Узкое единообразие представляет собой экзистенциальную угрозу для любой популяции. В такой воображаемой игре, где счет определяется гипотетической приспособленностью, мораль задвигается на второй план: она становится украшением хорошо функционирующего общества, а не основой его существования.

Этот утопический порыв евгеники базировался на ложной предпосылке, что гены, а не окружающая среда, являются основным источником человеческих качеств и моделей поведения. Фишер считал, что все добродетели и пороки человека – его физическая красота, моральные инстинкты, религиозные чувства – диктуются его генами. Энтузиасты евгеники полностью приняли эту идею, утверждая, что человечество можно «очистить» путем селекционного разведения и отбраковки. Когда опирающийся на евгенику геноцид пронесся по Европе, Фишер и многие другие дистанцировались от этой философии. Специализировавшиеся на евгенике научные журналы и лаборатории переименовались, используя благозвучный эпитет «генетические». Тень нацизма продолжала нависать над биологией на протяжении десятилетий, мешая исследованиям, которые хотя бы отдаленно намекали, что наследственность играет роль в поведении человека.

Несмотря на этот преобладавший в 1960-е гг. интеллектуальный климат, аспирант Уильям Гамильтон был полон решимости изучать генетическую основу альтруизма. На младших курсах Кембриджа Гамильтон самостоятельно изучил биологическую статистику по книге Фишера. Вся жизнь на планете стала восприниматься им как состояние равновесия в великой игре. Организмы как заведенные попеременно рождаются и умирают, борясь за главный приз – возможность сыграть в следующем раунде для своего потомства. Эти игры – между видами, внутри видов, со средой, между генами – задают характер равнодействующих сил, обеспечивающих баланс в сетях жизни. Гамильтона особенно влекла загадка возникновения альтруизма – казалось бы, несовместимого с дарвинизмом. Если жизнь – это борьба отдельных особей за выживание, как вообще могло появиться самопожертвование? Гамильтон считал, что этому должно существовать объяснение получше, чем групповой отбор.

В 1963 и 1964 гг. Гамильтон опубликовал две статьи о моделях общественного поведения, сделавшие его зачинателем «геноцентричного взгляда на эволюцию» (концепции, которая позже станет широко известной под менее понятным названием «эгоистичный ген»). С этой точки зрения эволюция – это борьба между конкурирующими генами, а не конкурирующими организмами. Как в популяции мог распространиться ген альтруистического поведения, учитывая, что альтруизм может быть очень дорогостоящим и иногда даже стоить особи жизни? С точки зрения гена не имеет значения, погибнет ли несущий его альтруистичный индивид, если другие копии этого гена в этой группе выживут. Гамильтон использовал пример птиц, предупреждающих своих соседей о приближении ястреба. Птица, поднимающая тревогу, подвергается небольшому дополнительному риску, поскольку выдает свое положение хищнику. Но с точки зрения гена эта цена должна оправдываться выгодой от предупреждения находящихся поблизости птиц, если некоторые из них также несут тот же ген. Гамильтон вывел простое уравнение, описывавшее, при каких условиях может возникнуть ген альтруистического поведения. Цена данной модели поведения должна быть меньше, чем выгода от нее для остальных копий гена в популяции. Альтруизм можно рассматривать как экономический расчет, что Гамильтон сухо выразил в своей статье так: «В мире наших модельных организмов… каждый пожертвует своей жизнью, если тем самым сможет спасти более двух братьев, или четырех единокровных братьев, или восьмерых двоюродных братьев»[345]. Идея Гамильтона, в отличие от группового отбора, стала известна как родственный отбор[346]. Такие модели поведения обычно в большей степени благоприятствуют близким родственникам, чем дальним, поскольку близкие родственники с большей вероятностью обладают общими вариантами генов. Это правило не требует, чтобы альтруистичный ген «узнавал» себя в другой особи – ген может влиять на поведение по некому общему правилу, например: «Корми любой открытый рот, который видишь, но только если он находится в твоем собственном гнезде».

Работа Гамильтона вскоре привлекла внимание ученого-любителя Джорджа Прайса. В 1967 г. сорокапятилетний Прайс, чья жизнь уже напоминала хронический кризис среднего возраста, сел на корабль, направлявшийся в Лондон. Он и его жена развелись более 10 лет назад; он годами не видел своих двух дочерей. Неудачная операция на щитовидной железе, проведенная старым другом, оставила Прайса частично парализованным, страдающим от болей и переполненным сожалениями. «Может пойти вразнос», – написал экзаменатор десятилетиями