Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси Страница 42

Солнце из обитавшего на юго-востоке США племени натчезов до «короля-солнца» Людовика XIV, абсолютного властителя Франции. Совершая некое злодеяние, такие лидеры давали понять, что не связаны традиционной моралью, хотя и присваивали себе право устанавливать моральный порядок в своих владениях. Набожный Джимми Картер, занявший президентский кабинет через несколько лет после отставки Никсона, не обладал зловещей убедительностью своего предшественника. Было ясно, что его христианская вера помешает любому акту возмездия. Поэтому администрация Картера перешла от доктрины MAD к доктрине NUTS[284] (Nuclear Utilization Target Selection – «Отбор целей для применения ядерного оружия»).

Доктрина NUTS, которую поддерживал Кан, основана на идее, что применение ядерных сил не обязательно должно закончиться апокалипсисом. Государства могут, в теории, использовать атомное оружие для эскалации так же, как и обычное. Именно такую стратегию ограниченной ядерной войны, как давал понять президент Путин, Россия могла бы задействовать на Украине. В сценарии NUTS официальные лица, применяющие тактическое ядерное оружие, назначают целями военные базы и инфраструктуру, прежде чем переходить к бомбардировке городов или вызывать жертвы среди гражданского населения. Но министру обороны в кабинете Картера Гарольду Брауну было сразу ясно, что любое применение ядерного оружия «весьма вероятно» перерастет во всеобщую ядерную войну. Военные советники Сперджен Кини – младший и Вольфганг Панофски пришли к выводу, что «беспрецедентные риски ядерного конфликта в значительной степени не зависят от доктрины или особенностей ее применения»[285]. Неважно, придерживались ли США официально MAD или NUTS, любое применение ядерных сил привело бы к полному уничтожению всего мира.

Как обсуждалось в предыдущей главе, игроки ведут себя по-разному в зависимости от того, в какую игру, по их мнению, они играют. Поскольку специалисты по военной стратегии утверждали, что международная дипломатия напоминает дилемму заключенного, они выступали за все более конфронтационные подходы к ведению переговоров. Хуже того, игроки должны были намеренно действовать иррационально или уступать контроль безжалостной автоматике, чтобы более убедительно гарантировать всеобщую гибель. Лишь немногие высокопоставленные советники в полной мере осознавали всю рискованность дипломатии с помощью ядерного оружия. Потомок ирокезов Герберт Йорк был физиком-ядерщиком, первым президентом Ливерморской национальной лаборатории имени Лоуренса и ключевой фигурой в разработке ядерной программы США. Он предостерегал американское правительство от попыток искать технологические решения для социально-политических проблем, утверждая: «Не существует такой вещи, как хорошая система ядерных вооружений. С помощью ядерного оружия невозможно достичь национальной безопасности в сколько-нибудь здравом понимании»[286]. Неуемный технологический энтузиазм лишь ставил под угрозу глобальную безопасность, втягивая обе стороны в гонку за наращивание военной мощи. В итоге мы все оказались в меньшей безопасности. Йорк переживал, что апокалипсис начнется либо из-за компьютерной программы, либо из-за «загодя запрограммированного президента, который, знает он об этом или нет, будет выполнять указания, составленные много лет назад каким-нибудь специалистом по исследованию операций»[287].

Опасения Йорка разделяли и другие. Когда президент Дуайт Эйзенхауэр покидал свой пост в 1961 г., он предупредил общественность о разрастании военно-промышленного комплекса, предсказав, что «сама государственная политика может оказаться в плену у научно-технической элиты»[288]. Однако он не сомневался, что военно-промышленный комплекс и технологическая элита в конечном счете необходимы. Его преемник, президент Джон Кеннеди, принял технологический подход к войне, назначив своим министром обороны консультанта по вопросам управления и выходца из RAND Роберта Макнамару. Во время Второй мировой Макнамара служил в Управлении статистического контроля, анализируя эффективность бомбардировок. После войны он и его коллеги по этому учреждению занялись консалтингом. Они поставили свои аналитические способности на службу корпорации Ford, используя принципы оптимизации, чтобы помочь переживавшему не лучшие времена автопроизводителю. Пройдя все ступени карьерной лестницы и в конечном итоге заняв пост генерального директора Ford, Макнамара принял предложение Кеннеди, хотя и не скрывал опасений по поводу того, что у него недостаточно военного опыта. Кеннеди успокоил Макнамару: «Мы можем вместе учиться выполнять свои обязанности. Я тоже не знаю, как быть президентом»[289].

Макнамара применил благую весть технологической оптимизации во время вьетнамской войны, задействовав в ходе этой катастрофической кампании принципы рационального управления. Его команда гражданских консультантов свела военные стратегии к их количественному каркасу: какие типы вооружений, куда и сколько? Решения принимались в соответствии с прогнозируемыми показателями эффективности и бюджетными соображениями: число убитых и раненых, доля поврежденной инфраструктуры. Макнамара заметным образом пренебрегал советами военных экспертов, предпочитая им синтетическую рациональность своих аналитиков. Политтехнолог из RAND Бернард Броди вспоминал, что Макнамара был «явно влюблен» в свой метод системного анализа: «Он упивался бесчисленными разноцветными графиками и называл "поэтами" тех, кто пытался привнести в дело немного политического чутья»[290]. Однако эта внешне научная методика привела к значительному увеличению численности задействованных во Вьетнаме американских войск без ясных критериев победы. Инструменты, которые Макнамара использовал для спасения Ford, оказались малоэффективными в военном деле.

Своим заместителем Макнамара назначил главу экономического отдела RAND Чарльза Хитча. Тот был лучше знаком с эмпирическими недостатками теории игр, что сильно снижало его уверенность в разумности восприятия людей как рациональных агентов. Поэтому он осторожнее относился к безудержному использованию хитроумной аналитики. Работая в RAND, он уже пришел к выводу, что теория игр «разочаровывает» при применении в военном деле[291]. Он выступал за более целостный анализ:

Будущее неопределенно[292]. Природа непредсказуема, а враги и союзники – тем более. У аналитика нет надежной универсальной методики для выявления предпочтительной стратегии – тут не подойдет ни максимизация ожидаемого чего-нибудь, ни максимин, ни теория игр. Как он может определить оптимальный курс, чтобы рекомендовать его руководителю? Простой ответ: вероятно, никак.

Эффективная в теории военная стратегия не смогла справиться во Вьетнаме с партизанской тактикой – отчасти потому, что американцы оптимизировали показатели, неприменимые в развивающейся стране. Американские бомбы не могли разрушить военную или промышленную инфраструктуру, потому что во Вьетнаме почти не было ни той ни другой. Руководители США предались смертному греху проецирования: они предположили, что функция полезности их противника совпадает с их собственной. К 1965 г. Макнамаре стало ясно, что его оптимистичные компьютерные прогнозы полностью расходятся с реальной обстановкой. Немцы в своих военных кампаниях делали точные предсказания с помощью кригшпиля, но американские игровые симуляции оказались бесполезными, потому что в них были прописаны совершенно неверные правила. Вьетнамские партизаны меняли саму природу войны. Оглядываясь назад в своем письме в журнал Foreign Policy, Броди признал, что он и его коллеги-аналитики «потерпели за последнее десятилетие полное фиаско в попытках предсказать характер и исход вьетнамской войны… Это важный и тревожный вывод»[293].

Макнамара выглядел так, будто находился на грани срыва.