Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси Страница 40

выросшая из теории игр, позже получила название «гарантированное взаимное уничтожение» (Mutually Assured Destruction – сокращенно MAD, что не случайно значит по-английски «безумный»). Согласно этой доктрине, применение атомного оружия против другой ядерной державы должно вызвать столь сокрушительный ответный удар, что он означал бы полное уничтожение как нападающей, так и обороняющейся стороны. Такой подход – все или ничего – должен был стабилизировать международные отношения и сдерживать агрессию. MAD – это равновесие Нэша: участники, застрявшие в состоянии взаимного сдерживания, не могут предпочесть никакой иной стратегии. Если бы они инициировали конфликт, то гарантировали бы собственное уничтожение. Если бы они разоружились, то оказались бы уязвимы для уничтожения противником.

Стратегия MAD не была формализована как часть военной доктрины до 1960-х гг., хотя и становилась все более осуществимой на практике. После того как СССР в 1953 г. провел успешное испытание ракеты дальнего радиуса действия, фон Нейман возглавил комитет ВВС США, доклад которого подчеркнул важность разработки ракет, способных наносить ядерные удары в любой точке мира, – технологии, в создании которой, как предупреждал комитет, США предстояло догонять Советский Союз. США также активизировали свои усилия по разработке водородной бомбы, обладавшей еще большей разрушительной силой, чем атомная. Граждане по всему миру, от имени которых звучали угрозы войны, были в ужасе от того, что оказались в заложниках у собственных вооруженных сил и были втянуты в политические игры, на участие в которых они никогда не давали согласия. Ученые и представители власти получали от простых людей панические письма, в которых те выражали опасения, что такие бомбы пробьют дыру в морском дне, подожгут атмосферу, приведут к образованию новых горных хребтов, вызовут цунами или уничтожат гравитацию. Историк Соня Амади отмечает, что основанные на теории игр модели войны порывали с классическим либеральным принципом взаимного уважения интересов (согласно которому стороны оберегают свои права, уважая права друг друга) в пользу чистой заботы о собственной выгоде[266].

После нескольких месяцев болей в плече в 1955 г. у фон Неймана диагностировали рак. Вскоре он оказался прикован к инвалидному креслу, а затем и к постели. Он с головой ушел в свою последнюю работу: неоконченную рукопись, проводящую аналогии между компьютерами и человеческим мозгом, в которой он доказывал, что интеллект имеет статистическую природу.

Последний год жизни фон Нейман провел в военном госпитале имени Уолтера Рида в Вашингтоне, терзаемый болями и одержимый судьбой своего интеллектуального наследия. Он внес значительный вклад в создание современного компьютера, первых образцов искусственного интеллекта, атомной бомбы и методов прогнозирования погоды. Он предсказал глобальное потепление и изменение климата, аксиоматизировал квантовую механику и теоретически обосновал существование автоматов, способных к самовоспроизводству и эволюции. Его работы изменили сам ход истории. Однако, по словам его коллеги математика Рауля Ботта, фон Нейман признавался, что «никогда по-настоящему не ощущал, что оправдал возлагавшиеся на него ожидания»[267].

Это чувство неполноценности преследовало его до последних дней. Он стал одержим бессмертием – не только своих интеллектуальных достижений, но и своей души. В последний год жизни он обратился в католицизм, к удивлению всех, кто его знал (по словам одного из коллег, «он никогда не ограничивал себя этическими соображениями»)[268]. Марина, единственная дочь фон Неймана, часто навещала его в больнице. Она предположила, что, обратившись к религии, он следовал логике пари Паскаля и подстраховывался на случай, если загробная жизнь все-таки существует[269]. Он регулярно беседовал с богословом и бенедиктинским монахом Ансельмом Штриттматтером и применял свой детский талант к древним языкам для чтения покаянных псалмов на языке оригинала – латыни.

Религия не принесла фон Нейману особого утешения. В его некрологе в журнале Life сообщалось, что «его тело, которому он никогда не придавал особого значения, продолжало служить ему гораздо дольше, чем разум»[270]. Будучи обездвиженным, он вынужден был наблюдать распад своего интеллекта сквозь туман обезболивающих средств и болезни. Надеясь отследить угасание своих умственных способностей, он просил Марину задавать ему примеры на элементарное сложение. В детстве он поражал взрослых, умножая в уме восьмизначные числа. Теперь же он с трудом удерживал в памяти простые суммы. Его коллега Эдвард Теллер рассказывал, что «страдания фон Неймана от того, что его разум отказывал, были страшнее, чем любые виденные мною страдания других людей»[271]. Психика больного не выдержала. Погрузившись в экзистенциальную панику, он каждую ночь кричал в безнадежном ужасе. Американские военные выставили у его больничной палаты круглосуточную охрану, чтобы гарантировать, что в бреду он не выдаст ядерные секреты. Пережитое им было настолько невыносимо, что его жена и брат включили в свои завещания пункт, запрещавший использование медицинских средств для продления их жизни. Фон Нейман умер в 1957 г. в возрасте 53 лет. Шесть лет спустя Клара Дан утопилась в Тихом океане.

На похоронах фон Неймана Штриттматтер подчеркивал, что покойный никогда не выражал сожалений по поводу своего участия в создании атомной бомбы. Руководитель Манхэттенского проекта Роберт Оппенгеймер, как известно, сокрушался из-за своей роли, цитируя «Бхагавадгиту»: «Я стал Смертью, уничтожителем миров». Фон Нейман парировал, что «некоторые люди признают вину, чтобы присвоить себе заслугу за грех»[272]. Однако, по словам монаха, фон Нейман постепенно приходил к пониманию того, что научное прозрение не отменяет необходимости в человеческих ценностях:

Он со все возрастающей остротой осознавал моральные трудности, связанные с величайшими научными достижениями современности. Это осознание, что человек движется по дороге, которая вполне может завести его к могуществу вне любого контроля, стало началом проникновения в иную сферу, в мир ценностей, который нельзя игнорировать, ибо он столь же реален и огромен, даже более огромен, чем необъятный мир атома, который он помогал исследовать. Тут имелись новые обязанности, требовавшие его внимания. Фон Нейман не мог не замечать многообразных последствий этой проблемы[273].

Тем не менее гражданские и военные эксперты продолжали использовать теорию игр как стандартную основу для моделирования конфликтов, надеясь, что она поможет им сориентироваться в сложном лабиринте международных отношений в эпоху ядерной дипломатии. Людей не оставляла мечта о том, что мы можем перейти от ведения войн к их расчету. В своей книге 1960 г. «Стратегия конфликта» политолог и консультант RAND Томас Шеллинг попытался применить дилемму заключенного для моделирования ядерного противостояния между США и СССР[274][275]. Как можно заставить сотрудничать игроков, попавших в такую ситуацию? Шеллинг утверждал, что для этого требуются абсолютно прочные взаимные обязательства, подкрепленные наказанием в случае предательства любой из сторон. Угроза гарантированного взаимного уничтожения, утверждал он, выполняет эту задачу. Если одна держава предаст, другая