Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси Страница 37

Сопротивление Остром априорным моделям человеческого поведения шло (и продолжает идти) вразрез с духом, господствующим в современных экономических исследованиях. Она вспоминала, что ее работу критиковали за «чрезмерную сложность»[246]. Ее возражение состояло в том, что мы должны «уметь понимать сложность, а не просто отвергать ее»[247]. Нам следует воспринимать разнообразие социальных институтов как природный ресурс, заслуживающий защиты, подобно биологическому разнообразию. Тем не менее человеческому стремлению к упрощению трудно сопротивляться. Остром говорила: «Меня до сих пор спрашивают: "Как правильно делать то-то?" Для решения любой задачи существует много, очень много способов, которые работают в разных условиях»[248]. Упрощая, подход Остром можно свести к шутливому закону, которые носит ее имя: «Методика управления ресурсом, которая работает на практике, может сработать и в теории»[249].

Несмотря на все связанные с ней проблемы, трагедия общин как концепция закрепилась в культурной памяти, сведенная к популярной и броской фразе. Это тревожный пример того, как предположительно объективный мысленный эксперимент может быть неправомерно использован для маскировки политически мотивированных аргументов. Идеи Хардина использовались для оправдания приватизации как решения проблемы управления природными ресурсами, в ходе чего теоретическая эффективность ставилась несравненно выше важных целей вроде устойчивости. Его идеология уходит корнями в евгенику XX в. – в тот самый ужас, которому, как надеялся фон Нейман, будет противостоять теория игр. Риторика Хардина десятилетиями вдохновляла расистские, нативистские и антисоциальные настроения и управленческие решения[250]. Одно из современных воплощений логики Хардина известно как «теория великого замещения», которая предполагает, что долю белого населения намеренно снижают с помощью иммиграции и низкой рождаемости. Эта идея вдохновила несколько актов внутреннего терроризма, включая беспорядки в Шарлотсвилле в 2017 г. и массовое убийство в Буффало в 2022 г. Сам Хардин активно лоббировал в конгрессе антииммиграционную политику и сокращение социальных услуг. Неомальтузианские аргументы, выдвинутые в работах Хардина и в книге Пола Эрлиха «Популяционная бомба» (The Population Bomb), оказали зловещее воздействие на ситуацию в мире. Китай ввел политику одного ребенка, что привело к миллионам принудительных абортов. Всемирный банк и ООН оказывали давление на Индию, Египет, Тунис, Перу, Бангладеш и другие государства, чтобы их правительства – часто принудительными методами – стимулировали массовые стерилизации. В одной только Индии были стерилизованы десятки миллионов мужчин и женщин. Тысячи – в основном бедные женщины из низших каст – умерли после таких операций, поспешно проведенных в не приспособленных для этого медицинских учреждениях.

То, во что мы верим – о себе, о других игроках и об устройстве игровых миров, в которых мы обитаем, – влияет на наши предпочтения и решения. Наши модели окружающего мира, подобные трагедии общин Хардина, подразумевают и те решения, которые мы для него предлагаем. Поскольку в мире все взаимосвязано, наш выбор влияет на решения и жизнь других людей. Он меняет условия игры для других игроков, точно так же как дилемма заключенного может превратиться в романтическую сказку про влюбленных. Мы можем стать жертвами теории игр, делая худший выбор из-за того, что видим в других игроках рациональных стратегов, или обнаружив себя покупающими доллар за два, как в аукционе Шубика.

Теория игр мало что сообщает нам о человеческом поведении, за исключением, пожалуй, того, как отчаянно люди хотят понять друг друга. Сам факт ее ошибочности может объяснить, почему психологи упорно разрабатывали ее на протяжении десятилетий. Дофаминовые нейроны действуют как оракул, выводящий из сформировавшейся в мозге модели мира предсказания о том, что произойдет дальше. Эти нейроны реагируют на ошибки в таких предсказаниях – отклонения от своих прогнозов. Большие отклонения сигнализируют мозгу, что ему еще есть чему поучиться, что его модель в чем-то неверна. Это элегантная система, но она также уязвима для манипуляций с использованием принимаемых нами представлений. Все знают, что люди падки на поверхностные идеи и модели мира – на легкие для восприятия лекции с конференций TED или лапидарные тезисы из продающихся в аэропортах книг. В отличие от животных, люди способны делиться своими внутренними моделями с помощью языка, так что другие могут принимать, модифицировать или отвергать их. Простота идеи сродни заразности вируса. Слишком простые идеи заражают многих людей именно потому, что они настолько просты. Чем легче передать идею, тем шире она распространяется. Если идея к тому же удивительна или парадоксальна, тем лучше – мозг фиксирует ее как нечто особенно значимое. Вот почему вознаграждается стремление авторов книг для аэропортов и блогеров-провокаторов удивлять свою публику с помощью упрощенных аргументов. Если идея одновременно проста и удивительна, она вдвойне заразна. Приспособленность идеи (иначе говоря, мема), измеряемая охватом аудитории, не имеет ничего общего с ее правильностью и целиком зависит от того, насколько легко ее можно понять, запомнить и передать.

Самое печальное состоит в том, что, если мы принимаем одну из этих неверных идей за истину – возможно, потому, что ее высказывает кто-то с подходящими социальными, религиозными или академическими регалиями, – она часто становится фактически неопровержимой. Как только мы включаем негодную идею в нашу модель мира, она начинает генерировать множество ошибок предсказания, потому что это теперь негодная модель мира. Однако если мы достаточно ценим эту идею, мы будем воспринимать такие ошибки предсказания не как свидетельства против нее, а как свидетельства того, что мы учимся благодаря ей. В качестве примера возьмем модель человеческой рациональности, предлагаемую теорией игр. Она постулирует, что люди рациональны, то есть что они действуют как эгоистичные максимизаторы ценности. Когда эту модель проверили эмпирически, исследователи обнаружили, что люди во многих существенных аспектах ей не соответствуют. Вместо того чтобы дискредитировать описание человеческого поведения с помощью теории игр, это было воспринято как указание на то, что люди нерациональны. Многие специалисты по поведенческой экономике сделали карьеру, выискивая многочисленные примеры того, как люди отклоняются от рациональности. Поскольку теория игр порождала так много ошибок предсказания, могло сложиться впечатление, что благодаря ей мы чему-то учимся. Возможно, ее ценят именно потому, что она порождает так много вызывающих удивление различий между реальными людьми и ее собственными теоретическими агентами, а удивительные результаты полезны при публикации статей. Но разве это не может означать, что теория игр – просто негодная модель человеческого поведения? Почему мы упорно называем примеры того, как люди отличаются от математического идеала, когнитивными искажениями, вместо того чтобы воспринимать их как доводы в пользу того, что теория игр плохо описывает человека? Специалист по теории игр Роберт Сагден пишет: