Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси Страница 29

когда мы покупаем акцию, мы не знаем, сколько она будет стоить в будущем. Мы оцениваем вероятность того, что она подорожает, и совершаем покупку, если ставка кажется достаточно безопасной. Мы все же можем решить сделать ставку с низкой вероятностью успеха, если результат – это то, чего мы достаточно сильно хотим (например, в ситуации, когда мы прилагаем усилия, чтобы подать документы на высококонкурентную должность, даже если маловероятно, что мы ее получим). В этой системе координат рациональный агент всегда будет делать выбор, который, по его мнению, максимизирует ожидаемую полезность, сравнивая свое желание добиться определенного исхода со связанными с этим рисками. При определенных допущениях его предпочтения могут быть описаны функцией полезности, которую можно использовать для предсказания его стратегий и решений. Элегантная формулировка фон Неймана превратила субъективное индивидуальное желание в общую для всех совокупность критериев, полностью определяемую действиями агента на коллективном игровом поле. Чтобы вывести все это, фон Нейману понадобился всего один вечер. Моргенштерн позже записал в своем дневнике, что зрелище того, как его соавтор за день решил проблему, мучившую экономистов годами, «доставило мне огромное удовлетворение и так тронуло меня, что потом я не мог думать ни о чем другом»[196].

Теория игр основана на предположении, что игроки рациональны. Заключенное в ней определение рациональности со временем менялось: концепция фон Неймана и Моргенштерна была неправдоподобно ограничивающей, поскольку требовала от игроков бесконечного предвидения и вычислительных способностей для расчета оптимального выбора. Это техническое определение не имеет ничего общего с тем, логичны ли игроки, бесстрастны ли они или даже умны. В своей самой общей форме оно определяется выбором, который игроки совершают. Рациональные игроки принимают решения, которые максимизируют их выигрыш, или полезность. Это требует, чтобы у них были непротиворечивые, четко определенные предпочтения. Например, если игрок любит яблоки больше апельсинов, а апельсины больше бананов, он должен предпочитать яблоки бананам. Рациональный агент должен уметь ранжировать свои предпочтения по заданным критериям, рассуждать о том, какие действия ведут к каким исходам, и делать выбор, который приведет к предпочитаемым им результатам. Если эти критерии удовлетворены, агент считается рациональным, и экономист может предсказать выбор агента, если ему известны его предпочтения.

Как отметил лауреат Нобелевской премии по экономике[197] Амартия Сен в своей классической статье «Рациональные глупцы» (Rational Fools), мы вряд ли сочли бы такого «рационального» агента, чья рациональность основана на последовательности его выбора, осмысленно разумным[198]. Разумный выбор не сводится к единому фиксированному порядку; он зависит от контекста. Человек может предпочитать куртку майке зимой, но, вероятно, не при посещении тропического острова. Он может предпочитать зубную щетку бронежилету перед сном, но не на поле боя. Можно даже сказать, что фундаментальное допущение теории игр – о том, что у игроков есть ранжированные, неизменные предпочтения, – опровергается самим существованием игр. В разгар партии в «Монополию» игроки больше всего на свете жаждут ее пастельных банкнот, которые мгновенно обесцениваются, как только игра заканчивается. За игрой мы временно подавляем свои истинные желания, чтобы подчиниться вымышленному игровому миру, в котором мы хотим только расставлять крошечные пластиковые домики на определенных прямоугольниках картонной недвижимости.

В отличие от экономической науки в духе «Приключений Робинзона Крузо», теория игр обеспечивала необходимую основу для описания взаимодействий. Моргенштерн надеялся, что она может стать инструментом, с помощью которого экономисты смогут изучать возникновение институтов, или «установленных порядков общества»[199], при заданных общественных правилах. Тем не менее «Теория игр и экономическое поведение» сняла лишь немногие из претензий Моргенштерна к состоянию экономической теории. «Один из парадоксов ситуации заключался в том, до какой степени были отброшены и искажены исходные опасения Моргенштерна»[200], – писал историк Филип Мировски. Моргенштерн на протяжении всей своей карьеры критиковал нереалистичные модели экономистов, а затем создал область науки, которая оперировала агентами с совершенным предвидением. Кроме того, теория игр статична. Фон Нейман и Моргенштерн признавали, что «несомненно, динамическая теория была бы более полной и потому предпочтительной»[201]. Но они указывали на другие науки как на доказательство того, что динамическую теорию бесполезно строить до того, как разобран статический случай. Моргенштерн отрекся от своих высоких амбиций, отметив в своем дневнике: «Джонни говорит, что до появления применимой динамической теории нам следует подождать 300 лет – или 100, если быть невероятными оптимистами»[202].

Некоторые из этих ограничений со временем были ослаблены. Например, политолог Герберт Саймон разработал концепцию «ограниченной рациональности», учитывающую, что люди обладают конечной вычислительной мощностью и часто принимают решения, которые не оптимальны, но достаточно хороши. Возможно, самой большой проблемой новой теории было то, что она оперировала только играми с нулевой суммой. Это делало ее особенно неподходящим инструментом для экономистов. Предполагается, что для рынков характерна положительная сумма; само их предназначение – создавать ценность. Но сосредоточенность на играх с нулевой суммой была удобным математическим приемом, действующим подобно законам сохранения в физике. Поскольку интересы игроков уравновешивают друг друга, минимаксное решение возникало как точка равновесия и давало теоретикам то, за что можно было ухватиться в скользких глубинах человеческой психологии. В парной игре с нулевой суммой игрокам никогда не приходится прибегать к бесконечной последовательности «Я думаю, что ты думаешь, что я думаю…», потому что минимаксная стратегия верна независимо от того, что делает соперник. «В игре двух лиц с нулевой суммой, – пишут фон Нейман и Моргенштерн, – можно предположить рациональность поведения противника, поскольку ошибки противника никогда не вредят игроку»[203][204]. Результат игры для этого игрока не может быть хуже, чем минимакс, независимо от стратегии противника, поэтому все игроки должны в итоге склониться к минимаксной стратегии.

Фон Нейман был меньше, чем Моргенштерн, обеспокоен экономическими интерпретациями их моделей, хотя окончательный текст книги читается почти как извинение за их неспособность представить более реалистичное описание. Моргенштерн полагал, что пройдет немало времени, прежде чем теория игр будет принята экономистами. Он был прав: экономисты прилежно игнорировали «Теорию игр и экономическое поведение» десятилетиями, находя ее слишком узкой для решения задач, представляющих хоть какой-то интерес. Многих экономистов книга настроила против себя еще и потому, что ее авторы одновременно критиковали их область и вводили в нее чуждую форму математики. Теорию игр в первые десятилетия ее существования развивали в основном математики, а не экономисты. Она оставалась скорее на периферии, пока постепенно, в течение полувека, не втянула в себя всю экономическую науку.

К 1950 г. Принстон стал мировым центром теории игр. Тамошний «Камелот» находился на математическом, а не на экономическом факультете Принстонского университета. Экономист Мартин