Все началось с измены - Рина Рофи Страница 91

Георгий, сохраняя достоинство, начал раскладывать жаркое по тарелкам. Маркус взял свою порцию, но его внимание было всё ещё приковано ко мне. Он откусил кусочек, потом медленно положил вилку.

— Георгий, это новое блюдо? — спросил он нейтрально.

— Да, господин. Попробовал рецепт с розмарином и красным вином. Считается, что очень сытно и… возбуждает аппетит.

«Возбуждает» — не то слово, подумала я, снова делая маленький глоток чая и незаметно нюхая яблоко.

— Маша сегодня на линейке переутомилась, — сказал Маркус Георгию, но смотрел на меня. — Думаю, ей лучше что-то лёгкое. Может, бульон? Или просто салат.

— Конечно, — тут же согласился Георгий, с пониманием кивая. — Сейчас приготовлю куриный бульон с гренками. Очень лёгкий.

— Спасибо, — выдохнула я с искренним облегчением. — Бульон — отлично.

Маркус продолжал есть своё жаркое, но в его взгляде читалась не просто забота. Была какая-то новая, пристальная внимательность. Та самая, что появлялась у него, когда он анализировал важные данные или заметил что-то, что не вписывалось в привычную картину. И я понимала, что моя странная реакция на запах еды не осталась для него незамеченной. Как и моё внезапное, глубокое засыпание днём. И мой отказ от обеда в пользу яблока.

Он ничего не сказал. Просто наблюдал. А я сидела, сжимая в руке прохладное яблоко, и чувствовала, как по спине бегут мурашки — на этот раз не от тошноты, а от догадки, которая медленно, но верно начинала прорастать где-то глубоко внутри. Догадки, которая была одновременно и пугающей, и… невероятно, до головокружения, возможной.

— Какая вкуснота, Георгий! — прокричал Демид с набитым ртом, размахивая вилкой. — Это лучше пиццы!

Он, воодушевлённый вкусом и желанием поделиться, увидев, что моя тарелка почти пуста, схватил ложку и с энтузиазмом навалил прямо мне под нос целую гору того самого жаркого. Соус, куски мяса, овощи — всё это оказалось в сантиметре от моего лица.

И запах. Тот самый, густой, удушающий, маслянистый запах ударил с новой, сокрушительной силой прямо в носоглотку.

Я побледнела. Буквально. Почувствовала, как вся кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Мелкий, холодный пот выступил на лбу и верхней губе. Мир поплыл перед глазами, сузившись до этой тарелки с едой, от которой исходила невыносимая вонь.

Маркус, сидевший напротив, медленно, очень медленно положил свои приборы на стол. Звон ножа о тарелку прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Его взгляд был прикован ко мне.

— Мама, ешь! Это вкусно! — не замечая ничего, повторил Демид, натыкивая вилкой в моей тарелке что бы дать мне.

Это было последней каплей. Желудок сжался в тугой, болезненный спазм. Я резко, с глухим стуком отодвинула стул, даже не извинившись, и подскочила. Ноги сами понесли меня прочь от стола, от этого запаха, от любопытных взглядов.

— Пап… — я услышала сзади испуганный, сбитый голос Демида. — Что с мамой?

Я уже не отвечала. Я влетела в гостевой туалет у холла, захлопнула дверь и, обхватив холодный фаянс унитаза, отдалась на волю приступа тошноты. Тело выворачивало судорожно, болезненно, хотя извергать было почти нечего — только чай и кусочки яблока. Слёзы текли ручьём от напряжения и унижения. А в ушах всё ещё стоял этот ужасный запах и звук голоса Демида: «Что с мамой?»

За дверью наступила тишина. Потом я услышала шаги. Не быстрые, не панические. Медленные, тяжёлые, знакомые. Маркус. Он не стал стучать. Просто остановился по ту сторону двери. Я слышала его ровное, чуть напряжённое дыхание.

— Маша, — сказал он тихо, но чётко. — Открой дверь.

Я сполоснула рот холодной водой, снова и снова, пытаясь смыть горький привкус и тот всепроникающий запах. Потом подняла глаза на своё отражение в зеркале. На меня смотрело бледное, почти прозрачное лицо с огромными, красными от слёз и напряжения глазами. Волосы прилипли ко лбу. Я выглядела жалко и… испуганно.

Мои дрожащие пальцы с трудом нашли защёлку. Я открыла дверь.

Он стоял прямо передо мной. Маркус. Его лицо было серьёзным. В зелёных глазах не было упрёка, только глубокая, сосредоточенная тревога и понимание.

Он просто тут же прижал меня к себе. Крепко, закутав в свои объятия так, что я почувствовала тепло и силу его тела, запах его кожи — уже не еды, а его, знакомый и успокаивающий. Я уткнулась лицом в его грудь, и вздохнула.

— Тише, — прошептал он прямо в мои волосы, его рука гладила меня по спине. — Всё хорошо. Всё.

— Прости… — выдохнула я в ткань его рубашки. — Я не… не смогла…

— Не извиняйся. Никогда за это не извиняйся, — его голос звучал твёрдо. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. — Сколько дней?

Вопрос был задан так прямо, так просто, что я на мгновение растерялась.

— Ч-что?

— Дней, Маша. Тошнота. Усталость. Неприятие запахов. — Он перечислял симптомы тем же тоном, каким, наверное, вёл деловые переговоры. Но в его гладах горел совсем не деловой огонь. — Месячные были?

От этого вопроса у меня внутри всё ёкнуло. Я замерла, глядя на него, пытаясь сообразить. Даты, циклы, больничные, свадьба, суета… В голове пронеслись обрывки календаря. И я поняла. Поняла с леденящей ясностью.

— Нет… — прошептала я. — Они… они должны были быть… ещё 2 недели назад. Я… я не заметила. Всё было так…

Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них было столько эмоций, что я не смогла все разобрать: облегчение, ликование, безумная надежда и та же, острая тревога.

— Тест, — сказал он одним словом, уже принимая решение. — Сейчас. Я поеду.

— Маркус, нет… — я схватила его за руку. — Не надо паники. Может, это просто… стресс. После всего…

— После всего, что было, у тебя железные нервы, — парировал он, но его голос дрогнул. — А это… это на что-то другое похоже. Или ты хочешь сказать, что я ошибся? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба. Не о том, чтобы он ошибся. А о том, чтобы он оказался прав.

Я не смогла ответить. Потому что знала. Чувствовала это странное состояние всем своим существом — не как болезнь, а как… новую реальность. Тихую, пугающую, возможную.

В этот момент из столовой донесся робкий голос:

— Пап? Мама? Вы там?

Демид.

Маркус глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он снова обнял меня, уже более сдержанно.

— Идём. Успокоим сына. А потом… — он не договорил, но я поняла. Потом будет тест. И ответ. На вопрос, который теперь висел между нами, тяжёлый, как гиря, и сладкий, как самый запретный плод. Вопрос о том самом «когда-нибудь», которое,