Измена. Не знала только я - Аника Зарян Страница 9

А потом замечаю, как по её бледным щекам катятся дорожки слез. И раздражение тут же исчезает. И на его место приходит очевидный вопрос:

— Что случилось?

До сих пор наши миры не пересекались.

Я не бывал в их роскошном доме в пригороде. Она, конечно же, никогда не появлялась в нашей усталой однушке на пересечении Бассейной и Московского.

— Мить, ты в комнату иди, — шепчет мама. — Иди, сынок, иди. Не задавай вопросов. Потом...

Потом, так потом.

С трудом отрываю взгляд от мелкой, плетусь в комнату и тут же заваливаюсь на раскладной диван-тахту, на которой мы с мамой спим — я у стены, она — с краю.

Утыкаюсь носом в щель между обивкой и стеной, поджимаю колени к животу и втягиваю полной грудью сухой, пыльный воздух.

И просыпаюсь в той же позе.

В холодном поту.

Пыль хрущевки всё ещё стоит комом в горле

Сажусь на кровати, отчаянно пытаясь вернуться в настоящее. Но сон был настолько реалистичным, что я будто по новой прожил ту субботу — мамин выходной и день, когда Вера Федотова вошла в мою жизнь.

Моя добрая девочка с грустными глазами.

О том, что случилось, мама мне рассказала тем же вечером, когда Вера и её шофер уехали. Её родители разбились по дороге из аэропорта.

Спешили к ней после очередной длительной поездки в Европу. Все трое — и они, и их личный водитель, который почему-то не справился с управлением — скончались на месте.

И Вера осталась сиротой.

Круглой.

Абсолютной сиротой.

У неё даже бабушек и дедушек не было, дядь, тёть, которые бы забрали её к себе.

Поэтому Веру ждал детский дом.

Но не дождался.

— Мить, пойми, я не смогу жить спокойно, зная, что моя Веруня одна мается в приютах.

— Мам, ты же ей никто, — попытался возразить я, уже и так понимая, что мама приняла решение и не отступит от него. — Она тебе тоже чужая.

— Я её вырастила, Мить. С годика с ней. Она мне не чужая.

Какими-то неимоверными усилиями и после долгих проверок маме удалось оформить над Верой сначала временную опеку, чтобы её не помещали в приют сразу после трагедии, а затем — и настоящее опекунство.

Из препятствий — только наша непригодная для еще одного человека однушка и тот факт, что с гибелью работодателей мама лишалась постоянного дохода.

Но тут ей помог Олег Анатольевич Зайцев — адвокат и близкий друг родителей Веры, который быстро устроил маму на формальную должность, пока она искала что-то постоянное.

А органы опеки разрешили нам с мамой жить в особняке Федотовых, чтобы условия жизни богатой наследницы не ухудшились.

Мы с мамой уместили всю свою жизнь в несколько коробок и переехали в пригород.

А я стал ездить в школу с несколькими пересадками, пока мама не сжалилась и не перевела меня в школу поближе, в том же поселке...

Долге время я ненавидел его.

Особняк Федотовых.

Ненавидел эти высокие, звенящие тишиной потолки, мягкие ковры под ногами, портреты чужих, важных людей на стенах, которые смотрели на меня свысока. Я боялся дышать, боялся сделать лишний шаг, боялся сломать какую-нибудь хрупкую, но обязательно редкую, антикварную безделушку, которая стоила больше, чем вся наша старая квартира.

Мама пыталась наладить быт. Она суетилась на чужой кухне, готовя наши обычные котлеты в необычной обстановке.

Она заставляла меня говорить «здравствуйте» Олегу Анатольевичу, который поначалу появлялся чуть ли не каждый день с какими-то бумагами и смотрел на нас с мамой так, будто мы были экспонатами в зоопарке — интересно, но не совсем по-человечески.

А Вера...

Вера стала тенью. Она не плакала. Не смеялась. Молча бродила по дому, как призрак, обнимая тряпичную куклу. Цеплялась за неё так, словно это было единственное, что ей оставили от прошлой жизни.

Она забивалась в самый дальний угол библиотеки, уставленной книгами ее родителей, и могла сидеть там часами, не шевелясь.

И сидела.

А мама всё время пыталась её расшевелить.

— Мама, она же не хочет нас тут, давай вернемся домой. — не унимался я, совершенно не понимая тогда, как ей было больно от моего сопротивления изменениям.

Она говорила мне: «Мить, она как сестренка тебе теперь. Будь к ней добр».

А я не хотел сестренку.

Я хотел, чтобы все стало как раньше. Чтобы мы жили в своей однушке, где пахло мамиными пирожками, а не деньгами.

Чтобы мама снова вечерами была рядом со мной, спрашивая, как прошел мой день, смотрела на меня, а не на эту вечно грустную девочку, которая даже не замечала, что мы из-за нее все бросили.

Мы её от приюта спасли! А она даже спасибо не говорила.

Однажды я не выдержал. Я вломился в библиотеку. Она сидела на подоконнике, ноги согнуты в коленках — и смотрела в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Была зима.

И я даже подумал, что она точно ненормальная — сидеть и смотреть на снег, когда можно поиграть в снежки там, за стеклом.

«Эй, ты, мелкая! — крикнул я. — Достала уже! Из-за тебя мы здесь, как в музее, живем! Из-за тебя мама все время плачет!»

Она медленно повернула ко мне голову. Ее глаза были пустыми, как два серых озерца. А я помнил, что они были голубыми. Раньше — на старых фотках, что мама показывала, где ей годика три. И внезапно эта мысль и её взгляд заставили меня замолкнуть.

Мне стало жутко стыдно.

«Мне не нужна была твоя мама, — тихо сказала она. — Я свою любила».

И в тот момент накрыло волной стыда и осознания: для неё мы были не спасителями, а навязанным приложением к ее горю. Двумя людьми из другого мира, которых приставили к ней сиделками, потому что не нашлось никого лучше.

Мы с ней оба были пленниками её горя.

И я сейчас взял и вылил на неё абсолютно незаслуженные обвинения.

«Прости, — промямлил я тогда. Переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то исправить свою ошибку. — Вер, ну что сделать, чтобы ты наконец улыбнулась? Ну смотри, у меня же папы, например, нет. И не было никогда. Но я же улыбаюсь? Смотри!»

И попытался изобразить на лице улыбку.

Её брови дрогнули.

«Как это — не было никогда?»

«Ну так. Мама говорит — космонавтом был. Но я же не дурак какой-то — верить в такую сказку. Не нужны мы были с мамой ему, бросил. А у тебя вот был папа! Да,