Елена Колядина - Цветочный крест • Потешная ракета Страница 83

Феодосия подошла к колоде. В воде, наполнившей ея, колыхалась намокшая твердь земная и небесная – вышивка по шелку, которой жаждавшая новопреставиться украсила домовину, как украсила бы и дом к празднику. Феодосия нагнулась к гробу: сквозь хрусталь пахнущей хвоей и льдом воды на нея глядел Феофан, подрагивая рукой, сжимающей камень. Смертница осторожно опустила перста в воду – Феофан плавно покачал главой. Сие было эмалевое изображение почитаемого в Тотьме блаженного, отводившего камнепады силой своего духа, происходившей от муки тела: Феофан всюду ходил с булыжником, отколотым от острова Лось, в дланях: на ем он вкушал, на его укладывал измученную главу для ночного сна. Встретившись во мраке зенками с Феофаном, Феодосья промолвила приличествующую молитву, вытащила блаженного и приберегла на пенек. Туда же была пристроена и шелковая твердь – с небес и земли текло ручьем, окиян разбух и потемнел, и Феодосии пришлось маленько выкрутить звезды и купол, отжимая воду. Разобравшись с сиим, как выразился бы книжный отец Логгин, артефактом, Феодосия наконец погрузила руки, согнув их в локтях, в полную холодной воды домовину. Когда пазнокти, обломанные до крови, перестали ныть, Феодосия нашарила на траве сброшенные одежды, опустила в полную воды домовину, безропотно принявшую роль корыта, и принялась мыть и полоскать. Она так яростно терла одеяниями по колоде, что вышлифовала ея нутро до гладкости: труха гнилой сердцевины вымылась, оставив гладкий наружный слой. Теперь смертная хоромина вящее напомнила Феодосии лоток для соляного рассола. Но воспоминание не пошло дальше этого лотка – живот тотьмичей уже не волновал Феодосию, приготовившуюся покинуть сей мир, – и задело Феодосию не больше, чем шум сосен. Выкрутив вымытые одежды, Феодосия надела их на себя и, счастливая от того, что все приготовления к смерти удалось изладить так удачно, вошедши в избушку и легши на солому возле очага, тут же усонмившись. От портищ, согретых огнем, начал подниматься густой пар, каковой, очевидно, и вызвал сон, в котором Феодосия оказалась в бане. Баня бысть не их, Строгановская, а незнакомая: огромная, светлая, с лавками, пахнущими липой и бузиной. Подле лавок, каждый возле своей, стояли, омакивая в ушаты веники, Истома и отец Логгин. «Феодосьюшка! – нежно вскрикнул Истома. – Слава Богу, свиделись! Иди ко мне!» Феодосья, не видевшая себя со стороны, но ведавшая, что на ней одна тонкая льняная срачица, взглянула на отца Логгина и робко ответствовала: «Нет, Истомушка, нельзя мне к тебе, иначе грех случится, и не попаду я в царствие небесное». – «А зачем ты так рано собралась туда?» – вопросил Истома. «Чтоб свидеться с сыночком нашим, Агеюшкой. Ты его встречал? Как он? Не плачет ли?» – «Нет, не встречал», – равнодушно и печально покачал головой скоморох. «Так, значит, ты не на небеса попал?» – «Значит, так…» – «Так ты, может, жив?» – «Нет, не жив. Али ты забыла, как пожаловали меня двумя столбами с перекладиной? Иди же ко мне…» – «Феодосия! – строго сказал отец Логгин, весьма прямолинейно потряхивая в ушате веником. – Римская империя!» – «Помню аз, – ответила Феодосия и оборотилась к скомороху. – Истомушка, грех с омовения и начинается. Римская империя через бани рухнула» – «Ну? – удивился Истома, но удивился как-то равнодушно, как бы мысля о своем. – Подгнила?» – «Истинно». Произнося сие, Феодосия меж тем сделал шаг в сторону Истомы. Дрожь пробежала по подпупию ея. Похоть охватила лядвии. Защекотало в персях. Но строго смотрел сквозь клубы пара отец Логгин, одной дланью намыливая пробор волос, а другую вознося в крестном знамении: «В рай просишься, а сама в ад лезешь?» Тут-то Феодосия и проснулась – смерть, слава тебе Господи, выручила, обронив зубы. Глянув в ея приветливые голубые глаза, Феодосия вспомнила сон и перекрестилась: ясно было, то бес искушал ея на похоть, дабы не видеть Феодосии царствия небесного! Вспомнив об изготовленной ночью домовине, Феодосия подскочила с соломы и, пробормотав: «Лежите, смертушка дорогая, не вставайте покамест», – выбежала вон. Она пробежала в кусты и присела по малой нужде. Папоротник окружил ея возле самых зениц. И в каждой ложбинке листов лежала капля воды, словно земчузина, вывернутая наизнанку, так что молочное серебро просвечивало изнутри. И были сии земчузины чисты, как помыслы Феодосии и портище ея. И она уверилась, что нынче же с Божьей помощью даст дуба!

Розовая от радости, Феодосия вернулась к избушке и с удовлетворением постояла возле гроба: погладила ладонями гладкое влажное нутро рябины, приладила внове эмалевого Феофана, развесила твердь небесную и земную. На всякий случай поклонилась на восток и пошла в избушку: ставить на ноги Смерть. Впрочем, Смерть и сама не желала покоиться: войдя в виталище, Феодосия обнаружила ея стоящей возле лежанки.

Феодосия хотела было ринуться и поддержать Смерть за подруки, но вспомнила, что резвостью своею может усомнить гостью в необходимости прибрать ея, Феодосью, на тот свет. «Коли такая резвая, так пусть здеся еще поживет, поработает, может подумать Смерть. Ох, надобно недужной прикинуться»

Эту уловку знала вся Тотьма, но считалось при этом, что Смерти сий секрет неизвестен, и стало бысть, ее можно обмануть. Да что Тотьма! В семействе самих Строгоновых бысть такой случай. Захворал братец Зотеюшка, калится дрищаво, сиво, ну прямо дух испускает! Повитуха Матрена и рекши: надобно всем плясать, на гуслях играть да песни голосить! Среди ночи растолкали холопов, велели всем в коленца плясать, глумиться да хохотать на дворе вокруг хоромов. А повитуха Матрена, золовка Мария, Василиса и Феодосья принялись плясать возле колыбельки Зотеюшкиной. Смерть к хоромам приблизилась: что такое?! Смех, глумы, пляски под дудки да гусли! Не может быть, чтоб здеся помирал младенец! Видать, двором ошиблась. Но чтоб без дела не возвращаться, развернулась Смерть, зашла в соседний двор, через улицу, да там и прибрала другого младенца мужеского полу – чадце холопки-вышивальщицы. А Зотеюшка в тот же миг пропотел и мирно принялся отдаивать доилицу. Матрена ходила гоголем, и Строгоновы, узнав поутру, как ловко Смерть отвели от своего дома на чужой, примерно наградили повитуху кунами и черным соболем.

Вспомнивши сей случай, Феодосья слегка сгорбилась и приблизилась к Смерти, бессильно постанывая, всем свои видом показывая, что настал ея смертный час.

– Полежите, Смертушка дорогая, еще немного, пока я травяного навару наварю да лепешки из срединной сосновой коры в кипятке размочу. А не то у голодной-то у вас дрогнет коса в руке и не снесет головы новопреставленному, – слабым голосом промолвила Феодосья.

– И то верно, – согласилась Смерть и вновь присела на лежанку. – А ты сама-то чего, али занедужила? Больно голос слабый.