Я тебя не хочу - Елена Тодорова Страница 80

Внутри меня творится какое-то бесконечное сумасшествие.

Но то, что исходит от Димы, еще безумнее.

Граничащая с тремором дрожь. Близкие к крикам стоны. Движения на изломе яростной ненависти, одержимой страсти, алчной ненасытности и отчаянной нежности, словно он является эпицентром того самого апокалипсиса, в котором сошлись в битве все четыре всадника — чума, война, голод и смерть.

Мы падаем. Падаем. Падаем.

Сначала фигурально. А потом и реально. Приземляемся коленями на кафель. Вкупе с изменившимся углом падения воды это хлестко приводит в чувства. Толкаясь, расходимся по сторонам.

— Ты невкусная, — жалит Фильфиневич словами.

Мои щеки, грудь и живот обжигает миксом противоборствующих эмоций.

Я вижу, что Диму по сей час трясет, буквально выворачивает наизнанку. Вижу его больные глаза — красные и блестящие. Вижу, каким одурелым является проламывающийся сквозь мрак души взгляд. Вижу, как то и дело болезненно сокращаются мускулы его лица — он им совершенно не владеет.

Вижу! Я все вижу!

Но меня задрали контрасты между тем, что Фильфиневич делает, и что говорит!

Пока он держится за свою гребаную графскую гордыню, моя собственная душа мигрирует. Господи, она шатается где не попадя! Она ходит туда, куда нельзя соваться. Она обещает не вернуться.

— Всегда была невкусной. Острой. Обжигающей. Терпкой. Едкой. А после него … — садюга прерывается, потому что губы на этой фразе дрожат, как у маленького мальчика. Видел, как Шатохин меня поцеловал? Думает, что я ответила? Дебил! Какой же потерянный дебил! Мне обидно и больно. За себя. И, Боже мой, за него. Но я молчу. Молчу, давая себе обещание никоим образом не помогать падшему. — После него ты отвратительна до ужаса!

Я все понимаю. Однако в эти секунды мне так мучительно больно, что кажется, будто с хрипом пена изо рта пойдет.

— Так не лезь ко мне, Дима.

Господи…

Ума не приложу, откуда я беру силы, чтобы голос прозвучал настолько ровно и безразлично.

Люцифер стискивает челюсти. Сжимает так крепко, что по лицу вибрации ползут. Ощущение, что от напряжения либо глаза вылезут, либо его полностью разорвет.

— То, что ты сегодня наговорил, поставило жирную точку, — шепчу, чтобы как-то снизить градус, который усиливает тишина. — Больше я с тобой спать не собираюсь.

— Это я с тобой не собираюсь! Хлам не подбираю!

С этими словами в мою часто вздымающуюся грудь входит невидимый нож. Он протыкает что-то настолько же эфемерное и уязвимое. Вот вроде бы все органы на месте, целы, а за моими ребрами расползается невыносимая пустота.

Встаю, чтобы уйти. И снова Люцифер меня останавливает.

Эта наглость заставляет меня буйствовать. Бью его, не жалея сил. Он не защищается. И не отпускает. Прежде чем срывает с меня все до последней нитки, заставляю истекать кровью.

Ее в самом деле немало, но Фильфиневичу хоть бы хны!

Притихаю, когда понимаю, что патологический психопат не к сексу меня склоняет, а моет. Он, блин, моет меня во всех местах! Сам «пользоваться» больше не планирует, но зачем-то «очищает». Идиот!

Странно, что хлоркой не заливает…

До победного терплю это странное унижение. Диму же, хоть это и немыслимо, с каждой минутой больше и больше разбирает. Под конец экзекуции он выглядит абсолютно невменяемым, будто лишь сейчас в полной мере догребло выпитое.

— Все… Пошла отсюда… — бормочет невнятно.

Выпирает меня из ванной, как последнюю дрянь. Едва успеваю завернуться в халат.

На языке много чего вертится, но я осознаю, что если начну кричать, то выдам свои чувства, а мне их, наоборот, как никогда сильно защитить хочется.

Молчу. Снова молчу.

Лишь на обратном пути, покидая в спешке коттедж, допираю, где Фильфиневич хотел заставить убирать — гостиная разгромлена.

Господи… Дурак… Какой же дурак!

Хвала Богу, удается прокрасться в домик прислуги без свидетелей.

А там…

Лежа в своей постели, но на той ее половине, которая за каким-то чертом впитала запах Люцифера, я внезапно обнаруживаю на своих щеках слезы.

Бо-о-оже…

Почему так больно?

[1] «It's the final countdown», Europe.

[2] «Y.M.C.A.», Village People.

43

Что предложишь, зверушка? Умоляй меня.

© Дмитрий Фильфиневич

Все начинается с сердца.

Сначала я — чернота, а через мгновение — полыхающая в этой тьме точка. Лишь ослепнув, ощущаю остальные части тела. Местоположение «точки» не меняется, но для меня становится определенным открытием. Скованная немыслимым количеством цепей, она тяжело бьется за решеткой обнаруженной моим подтормаживающим сознанием грудной клетки. И, Господи, как же губительно она сжимается, когда в расползающемся мраке появляется девушка.

Мироздание упорствует.

В попытках скрыть ЕЕ от меня, окутывает хрупкую фигуру зловещими тенями. Но исходящее от НЕЕ мягкое свечение бесповоротно разрушает темноту.

«Точка» рвет цепи. Ширясь, заполняет собой все пространство.

Надрывный бой.

Я задыхаюсь от нежности. Это вершина. Вершина чего-то важного. Самого по себе высокого. Одухотворяющего.

Фиалка… Моя Фиалка…

Каждый шаг к ней ознаменован гулким ударом сердца. И если это гонг, то вплетающаяся в его рваный ритм причудливая мелодия половиц напоминает игру скрипки. Кто-то ударяет по клавишам фортепьяно, и в несовершенство музыкального ряда вливаются утонченные перекаты меланхолии.

Периферийным зрением отмечаю расположение основного инструмента, однако исполнителю должного внимания не уделяю. Без остатка прикован к суетящейся у длинного обеденного стола девушке.

Духота. Теснее в груди. Жгучее ощущение бурной и безграничной, лишающей каких-либо других потребностей, привязанности.

ОНА смотрит мне в глаза. Улыбается. Касается пальцами — воротник, жилет, галстук… Что за барахло на мне надето? Это реально сюртук? Я с дуба рухнул?

Ум-м-м… Ладно. Неважно.

Легкие поглаживания пробиваются через слои плотной ткани удивительным теплом. Я плыву, но зачем-то строю из себя глыбу. Так положено. Нахмурившись, смотрю на губы девушки. Они двигаются, но слов я не слышу. В этом кино не те звуки — лирическая музыка и тяжесть моего дыхания.

Я хочу ЕЕ поцеловать. ОНА так и так знает, что под сталью я галлий [1]. Скрывать это рядом с НЕЙ невозможно.

Но едва я наклоняюсь, прорывается голос, который я ждал:

— Ночью в подземелье снова были люди. Ты должен что-то сделать, Дима. Поговори со своим отцом.

Наслаждаюсь звучанием недолго. Едва расщепляю смысл сказанного, за жаркой дрожью приходит гнев. А за ним — темнота и раздирающее одиночество. Хуже всего то, что с течением времени, которого я не ощущаю, эта болезненная тоска усугубляется. Растет в геометрической прогрессии, пока «точка», в которую я вновь превратился, не получает ускорение.

Я куда-то лечу. Яркой вспышкой застывшую атмосферу рассекаю.

И вот я снова чувствую