Свёкр с Кавказа. Десять уроков любви - Алекс Стар Страница 8

— Ну? Я жду, — поднимает вопросительно он одну бровь, и я трясущимися руками послушно наливаю ему вина. — А теперь я подожду, — продолжает он, после того как делает ещё один глоток своего дорогущего вина. — Подожду, когда ты мне разогреешь какие-нибудь полуфабрикаты, которыми набит морозильник. Даже не сомневаюсь, что самые дрянные пельмени будут на вкус лучше, чем твоё жалкое варево, — усмехается он, и я отворачиваюсь, чтобы он не видел моих слёз. — И после этого ты ещё удивляешься, что муж сбежал от тебя? Не захотел тебя? Жить с тобой? — вдруг резко поднимается со своего места мой свёкр и подходит ко мне вплотную.

Нависает надо мной всем своим грозным хищным телом.

И я снова чувствую его близость.

Слишком опасную близость.

Я не знаю, что со мной: мне одновременно хочется вцепиться в его лицо когтями, царапать его, и в то же время я чего-то жду.

Жду, когда он возьмёт меня за подбородок, обожжёт своим взглядом и…

Нет, я не смею думать о подобном.

— Ты плохо любила своего мужчину. Не показывала ему свою любовь. Покорность… — низким голосом произносит он мне прямо в лицо, и у меня нет сил даже сделать хоть шаг.

Отступить назад.

От него исходит аромат кубинских сигар, которые он так любит, французского вина и власти.

У меня кружится голова.

— Ты меня плохо услышала? Иди! — вдруг громко рявкает Умар, и я лечу на кухню, как он и приказал.

10

Илона

Губы дрожат от обиды, но я не доставлю Умару этого удовольствия.

Увидеть меня плачущей. Сломленной.

Хочет пельменей?! Отлично!

И я решительно залезаю в морозилку.

Что он сказал? Что любой полуфабрикат будет лучше моего умопомрачительного ароматного мяса?!

Ну что же… Картофель фри? Куриные наггетсы? Замороженная пицца? Нет — всё слишком вкусное для этого придурка.

И я откапываю среди груды всякой заморозки какие-то пельмени со… Шпинатом!

Да мой свёкр настоящий козёл. Вот и еда для него! И я со злорадной улыбкой закидываю целую пачку в кипящую воду.

Пусть кушает на здоровье!

Мне ли не знать, как мужчины в их семейке обожают зелень и овощи! Ещё кабачков для полного счастья ему не хватает!

Выкладываю пельмени горкой на блюдо и торжественно несу его обратно в столовую, покачивая бёдрами.

— Я нашла для вас самое лучшее блюдо, — со сладкой улыбкой ставлю я перед ним тарелку.

Вижу, с каким подозрением смотрит Умар на пельмени. Не доверяет мне.

Правильно делает.

Умный мальчик.

— Что это? — недоверчиво переспрашивает он меня.

И я с самой почтительной, самой сладкой улыбочкой отвечаю, чуть ли не кланяюсь ему в ножки:

— Это достойное вас блюдо. Как вы и просили. Попробуйте. Вам понравится, — елейным голоском продолжаю я. — Самое лучшее, что я нашла в вашем холодильнике.

Я с тайным наслаждением наблюдаю, как Умар осторожно подцепляет верхний пельмень вилкой и отправляет в рот, пару раз жуёт, борясь с отвращением, и у него на лице появляется такое выражение, словно он только что проглотил лягушку.

Но надо отдать ему должное: он пересиливает себя. Проглатывает.

— Вина? К такому изысканному блюду? — с издёвкой я тут как тут уже подливаю ему в бокал и вижу, как он судорожно хватает его, запивая ненавистный шпинат.

Сглатывает молча.

Не подаёт и вида, и только лёгкая дрожь брезгливости пробегает по его холёному мужественному лицу.

— Ну как, понравилось? — со злорадством интересуюсь я. — Угощайтесь ещё.

— Спасибо. Я сыт по горло, — выпивает Умар залпом вино, отодвигая от себя тарелку. — Ты не умеешь ни готовить, ни красиво выглядеть, — смотрит он на меня, снова бросая в лицо оскорбление, но я понимаю, что хотя бы сейчас я отыгралась за все унижения.

Пусть идёт спать голодным!

Счёт Один — один. Ничья.

— Можешь идти в свою спальню, — кидает он мне.

И я медлю на долю секунды на пороге.

Я бы хотела побыть ещё с ним. Рядом. Совсем недолго.

Почувствовать человеческое тепло. И мои щёки розовеют, когда я вдруг вспоминаю, как снимала с него обувь: первый раз прикоснулась к нему.

Сама.

— Что-то не так? — уже встаёт он из-за стола. — Тебе чего-то не хватает? Тебе не нравится твоя комната?

И я в первый раз совершенно искренне отвечаю:

— Нравится! Очень, — улыбаюсь я ему.

Она на самом деле такая красивая. Настоящая комната принцессы. О которой я только могла всегда мечтать.

Дома с мамой мы жили в однушке. У меня никогда не было своей собственной комнаты. И уж тем более столько красивой одежды!

А когда я вышла замуж за Рустэма, у меня сразу же появилась наша супружеская спальня. В которой я была почти всё время одна, за исключением нескольких раз, когда мой муж грубо и силой брал меня…

И я проваливаюсь в свои чёрные воспоминания.

Наша брачная ночь. Первая ночь…

Рустэм тогда много выпил. Я стояла в нашей спальне, трепеща от нетерпения и лёгкого страха, который холодил них моего животика: ведь у меня никогда не было мужчины.

До этого у нас были только максимум поцелуи, и я даже никогда не позволяла своему жениху касаться меня. Трогать меня, и уж тем более там… Я знала, что мои подруги позволяли своим парням всё. И от того, что они рассказывали, у меня всегда краснели щёки.

Но моя мама всегда учила меня, что я должна сберечь себя для того единственного… Которым оказался Рустэм…

Я ожидала, что он будет со мной нежным. Осторожным. Но он зашёл в ту ночь в спальню как хозяин и приказал мне:

— Снимай наконец-то своё платье. Тебе оно больше не нужно.

И я помедлила какое-то время: я ведь никогда не раздевалась перед ним. Он никогда не видел меня голой.

— Тебе что, снять его? Если сама не можешь? — подошёл Рустэм вплотную ко мне и грубо рванул на себя тонкую шёлковую ткань, и я услышала звук рвущейся материи…

На глаза навернулись слёзы, я только успела выкрикнуть:

— Рустэм… — но он уже продолжал обрывать на мне моё прекрасное свадебное платье, пока оно не повисло на мне клочками…

— Фату можешь оставить. Ты же целка. Так меня ещё больше возбуждает, — приказал он, пока я стояла перед ним в одних трусиках и лифчике. — Сними лифчик. Хочу посмотреть на твои сиськи. Теперь-то ты точно принадлежишь только мне, целиком, — усмехнулся он, и я послушно сняла с себя кружевной бюстгалтер.

Рустэм грубо и неумело схватил меня за груди, сжимая их до боли,