Диего - Джинджер Талбот Страница 8

— Да. И что с того? — Умберто смотрит на него покрасневшими глазами. Он гордый человек, и быть униженным подобным образом для него почти так же плохо, как потерять меня.

Голубые глаза Диего внезапно вспыхивают.

— Ты повредил мою собственность. Я могу наказывать ее, как сочту нужным, хоть целый день. И я это сделаю, — от его слов мое сердце замирает в груди. — Но ты больше никогда и пальцем не тронешь мою собственность, — он заводит кулак и бьет моего отца в нос. Раздается тошнотворный хлюпающий звук, и я, подавляя крик, зажимаю рот рукой, как героиня какого-нибудь дурацкого фильма ужасов.

Отец издает сдавленный крик боли и ярости. Кровь струится по его лицу, капает на белую рубашку и разбрызгивается по полу. Его заметно трясет от гнева, когда он поворачивается и выбегает из бара, втянув голову в плечи.

Он ушел. Я осталась совсем одна. Все с жадностью смотрят на нас, на эту сцену жестокости, разворачивающуюся перед их глазами. Мне хочется рыдать от ужаса, блевать на пол, но я не доставлю им такого удовольствия.

Взгляд Диего блуждает по моему телу, и его верхняя губа презрительно кривится. На мне светло-розовый хлопковый свитер и рубашка в тон, а также плиссированная шелковая юбка ниже колен. Я выгляжу до смешного неуместно.

Анджело подходит ко мне, и я в ужасе замираю. Он тянется ко мне и запускает пальцы в мои волосы, а другой рукой хватает за левую грудь и сжимает так сильно, что я испуганно вскрикиваю от боли.

Продолжая сжимать, он удерживает мою голову совершенно неподвижно, наклоняясь вперед и проводя языком по моей шее. Ощущение такое, будто по моей коже скользит влажный слизняк, и я проглатываю крик отвращения.

— М-м-м, — шепчет он, и его горячее дыхание обжигает мою плоть.

Затем он отпускает меня и отступает назад, облизывая ящеричные губы. Он улыбается Диего.

— Ты можешь взять ее на месяц, — громко произносит он, — а потом я ее заберу. К тому времени она должна быть хорошо обучена.

— Конечно, сэр, — не моргнув глазом, говорит Диего, и мое глупое сердце разрывается на части. Я думала, Диего собирается заявить на меня права пусть даже как на любовницу. Он отдаст меня Анджело? Как он может?

Анджело подмигивает мне: — Увидимся через тридцать дней, малышка. Я давно об этом мечтал, — говорит он, высовывает язык и медленно проводит им по губам, а я опускаю взгляд и смотрю в пол. Он поворачивается и уходит бодрой походкой, а я не дышу, пока за ним не захлопывается дверь. Тридцать дней? Нет. Я никогда не смирюсь с такой участью. Ему не следовало предупреждать об этом. Значит, у меня есть тридцать дней, чтобы придумать, как из этого выпутаться. Тридцать дней, чтобы сбежать.

Диего подходит ко мне, засунув руки в карманы и изображая безразличие.

— Есть что сказать в свое оправдание? — спрашивает он.

— Мне жаль, что тебе пришлось прибегнуть к похищению, чтобы добиться свидания, — ледяным тоном говорю я, повышая голос, чтобы все слышали. Я пойду ко дну, хорошо, но с размахом. В толпе прокатывается тихий, предвкушающий смех; им не терпится увидеть, что будет дальше.

Он запрокидывает голову и смеется.

Затем щелкает пальцами, подзывая блондинку-официантку, которая стоит у столика с тряпкой в руке. Она роняет тряпку, а он тянет на себя девушку и страстно целует. Хватает ее за волосы, а у меня к горлу подступает плотный комок ярости.

Поцелуй не заканчивается, он бесстрастно впивается в ее рот. То, что он делает с ней, выглядит почти болезненно, и это совсем не похоже на то, как он тогда целовал меня. И все же у меня в животе возникает тошнотворное чувство. Он отталкивает ее от себя, и внезапно я снова могу дышать. Она стоит так с минуту, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными надежды, затем он бросает на нее презрительный взгляд, и она поворачивается и уходит.

— Принцесса, я получаю все, что мне нужно, — ухмыляется он.

Он с силой хватает меня за предплечье, но не так больно, как это делал отец, и разворачивает лицом к столу.

— Сейчас ты узнаешь, что бывает, когда ты пререкаешься со мной. Для тебя все изменилось, милая. Я босс, и ты относишься ко мне с уважением, иначе будешь страдать от последствий. Наклонись над столом, ноги врозь, — рявкает он.

— Ты что шутишь? — потрясенно вскрикиваю я.

Он хватает меня за руку и заламывает ее за спину, заставляя лечь лицом вниз на поцарапанный деревянный стол.

— Первые пять шлепков — за дерзость. Следующие пять — за непослушание. Скажешь что-нибудь еще, и я задеру твою юбку, спущу трусики и отшлепаю по голой заднице на глазах у всей комнаты.

Шок и ярость захлестывают меня. Меня никогда в жизни не шлепали. Я никогда не давала родителям повода для наказания. До вчерашнего дня.

Бешено дергаюсь, пытаясь вырвать руку из его хватки, но у меня нет ни единого шанса.

— Считайте вслух! — обращается он к толпе.

Первый шлепок — это шок, горячая вспышка на правой ягодице. Не слишком больно, но хуже всего то, что это сопровождается взрывом удовольствия, вырывающим из меня удивленный визг.

— Один! — ликующе кричат мужчины и женщины.

Второй и третий шлепки очень болезненны, но я знаю, что он мог бы ударить гораздо сильнее. Думаю, он делает это нарочно; это человек, хорошо знающий человеческое тело. Знаю, что он зарабатывает на жизнь причинением людям боли, так что если он знает, как причинять боль, то вполне логично, что он также знает, как доставить моей плоти безумное удовольствие.

Моя кожа пульсирует от сильного жара, и я стону и сопротивляюсь, отчаянно молясь, чтобы он принял мой стон за боль.

— Два! Три! — кричат они.

Его рука снова и снова опускается на мой зад, и теперь это действительно больно. После шлепка он водит рукой по кругу, всегда находя нетронутый участок плоти, пока ягодицы не начинают пульсировать сверху донизу. Каждый шлепок посылает разряд электричества прямо к той позорной кнопке между ног, к которой я никогда не должна прикасаться.

— Четыре! Пять! Шесть! — кричат они. Задница горит, а сердце бешено колотится. Дико извиваюсь, упираясь в стол, а он продолжает наказывать меня, ни разу не ударив по одному и тому же месту дважды.

— Семь! Восемь! Девять! — о Боже. Пожалуйста, не дай мне кончить здесь, на глазах у всех!

— Десять! — последний шлепок — самый сильный, он приходится на то место, куда он бил раньше, и я вскрикиваю