Кровавые клятвы - М. Джеймс Страница 61

Я чувствую, как на меня накатывает оргазм, как по позвоночнику пробегает волна жара, а мой член твердеет и пульсирует у неё во рту. Я отстраняюсь, крепко хватаю себя за основание члена и наклоняю его так, чтобы первая горячая струя попала ей на нос, а вторая на лоб, и окрасила её щёки, прежде чем я снова погружаюсь в её губы, двигаюсь по её языку и кончаю, струя за струёй, в её сосущий рот. Я крепко сжимаю её волосы, всё моё тело дрожит от удовольствия. Она задыхается и пытается отстраниться, но я удерживаю её на месте, пока не кончаю, пока каждая капля спермы не попадает на её жаждущий язык.

— Проглоти это, — грубо приказываю я.

Она бросает на меня яростный взгляд, но подчиняется. Я вижу, как моя сперма скользит по её горлу, а она судорожно сглатывает. Этого достаточно, чтобы мой член напрягся, желая снова кончить в неё, пока я наслаждаюсь видом своей жены, стоящей на коленях, с только что оттраханным ртом и готовой к тому, чтобы я делал с ней всё, что захочу.

Если бы я прямо сейчас просунул руку ей между ног, то увидел бы, что она вся мокрая. Но по её лицу этого не скажешь. Она откидывается назад, опираясь на пятки, и с презрением проводит рукой по губам, глядя на меня. Выражение предательства на её лице должно было бы ранить меня до глубины души, но оно лишь соответствует тому чувству предательства, которое я испытал, когда узнал, что она сделала.

— Ну вот, — рычу я, натягивая штаны. После оргазма я уже не так уверен, что поступил правильно, но отступать уже поздно. Но только не в ущерб тому прогрессу, которого я добился, пытаясь донести до Симоны, что она не может вести себя так, как раньше. — Теперь ты знаешь, чего я жду от своей жены.

Она долго стоит так, её лицо бесстрастно, глаза все ещё мокрые от слёз. При виде неё — сломленной, использованной и всё ещё такой чертовски красивой, что-то ломается у меня в груди.

Блядь. Что-то в глубине моего сознания кричит, что я не должен был наказывать её, что я должен был поговорить с ней, должен был попытаться выяснить, почему она пошла на всё, чтобы избежать нашего брака. Я был зол, обижен и чувствовал себя преданным, но какой-то внутренний страх заставлял меня думать, что я только усугубил ситуацию.

Симона медленно встаёт. Я не говорил ей, что она может это сделать, но сейчас у меня нет сил придираться к мелочам. Я смотрю на неё, стараясь сохранять самообладание.

— Приведи себя в порядок, — сухо говорю я. — Я вернусь позже, и мы обсудим, что делать дальше.

Прежде чем она успевает сказать хоть слово, прежде чем всё снова выходит из-под контроля, я оставляю её там и выхожу из комнаты, моё сердце бешено колотится. Внутри у меня возникает неприятное ощущение, которое подсказывает мне, что я поступил неправильно. Что я потерял контроль и сделал только хуже, что бы ни сказал мой отец.

Он сказал бы мне, что я поступил правильно. Что единственный способ контролировать мою жену, это сломить её. И часть меня, та часть, которой я слишком легко поддаюсь рядом с ней, хочет, чтобы она была такой... покорной, стоящей на коленях и слушающейся меня.

Но большая часть меня хочет, чтобы она была там, потому что она сама этого хочет.

Я не знаю, таким ли человеком я на самом деле хочу быть.

Адреналин всё ещё бурлит в моих венах, несмотря на душераздирающий оргазм, который я только что испытал. Мне нужно во что-нибудь врезаться. Мне нужно выплеснуть эту ярость, пока я не сделал что-то ещё хуже.

Я направляюсь в комнату рядом с главным тренажёрным залом в особняке, где есть боксёрские груши, гантели и всё необходимое, чтобы выплеснуть переполняющие меня чувства. Я переодеваюсь в спортивную одежду и набрасываюсь на боксёрскую грушу, как будто она лично виновата во всём, что произошло за последние двенадцать часов.

Но даже когда я изливаю своё разочарование на кожаную обивку, я не могу выбросить из головы образ Симоны, стоящей на коленях со слезами на глазах и смотрящей на меня так, будто я чудовище.

Я не питаю иллюзий по поводу того, что большинство людей назвали бы меня хорошим человеком. Я сын криминального авторитета. Я ещё никого не пытал, но я убивал людей. Я так же опасен, как и любой другой человек с такой же фамилией, как у меня, и с такой же родословной, которая прошла через кровь и насилие, чтобы подняться в этом мире. И всё же… Я никогда не задумывался о том, не зашёл ли я слишком далеко, пока не увидел лицо Симоны сразу после того, как заставил её проглотить мою сперму.

Я тренируюсь почти три часа с перерывами, доводя своё тело до предела, пытаясь вымотать себя, чтобы обрести ясность. Когда я наконец поднимаюсь наверх, солнце уже садится, и в доме тихо.

Симона в своей комнате, и я не иду к ней, чтобы позвать её вниз. Я не хочу есть один в столовой, которая напоминает мне о том, что моя жена слишком сильно меня презирает, чтобы разделить со мной трапезу, поэтому я решаю выйти на улицу с Вито и двумя другими охранниками. Когда я возвращаюсь, уже после одиннадцати вечера, я вижу, как из коридора выходит Нора. Её лицо искажено тревогой, и она направляется прямо ко мне.

— Симона не вышла ужинать, — говорит она напряжённым от беспокойства голосом. — Она не ответила на мой стук в дверь. Не мог бы ты проверить, всё ли с ней в порядке?

Я направляюсь к лестнице ещё до того, как она заканчивает фразу. В моей голове зарождается подозрение. Я иду прямиком в комнату Симоны, намереваясь убедиться, что она всё ещё там. Мне приходит в голову, что, когда я в отчаянии убегал от неё после того, как она поднялась с колен, я снова не запер дверь. Я чувствую, как в моей груди нарастает страх, пока я иду по коридору, страх, который не имеет под собой реальной основы, но всё равно нарастает.

Как будто я знал, что что-то не так ещё до того, как поднялся сюда. Комната пуста. Она могла просто оказаться где-то в другой части дома, но какой-то инстинкт подсказывает мне, что это не так. Что в какой-то момент