Пышка. Невинная для кавказца - Айрин Лакс Страница 6

Лицо мрачное, непроницаемое, но что-то в его взгляде изменилось.

Как будто сочувствие промелькнуло.

Или мне показалось?

— И надень, — он бросает на диван рядом со мной футболку.

Мужскую, большую, темно-синюю.

Похоже, свою, запасную.

Я смотрю на воду, на футболку, снова на него.

Не понимаю.

Зачем? Зачем ему это?

— До выяснения всех обстоятельств, — говорит он мрачно, глядя сверху вниз. — Ты — моя гостья.

Гостья.

Я сглатываю ком в горле. Смотрю в его темные глаза и понимаю: это не забота.

Это контроль. Он говорит «гостья», но его тон, его взгляд, его власть надо мной кричат: пленница.

Просто пленница, про которую пока не решили, что с ней делать.

Беру стакан дрожащими руками. Вода расплескивается, но я делаю глоток. Потом еще один.

Холод обжигает горло, немного приводит в чувство.

— Мой брат... — шепчу я, поднимая на него глаза. — Это он? Тот, кто сгорел? Скажите мне!

Тамерлан смотрит на меня долгую, бесконечную секунду. Потом разворачивается и идет обратно к столу.

— Не знаю, — бросает через плечо, садясь в кресло. — И ты не узнаешь, пока не успокоишься. Пей давай. И оденься. Провоцируешь мужиков! — говорит как будто с укором.

А между прочим, сам меня раздел!

— Одевайся. За мной, гостья! — командует.

Я не гостья, нет…

Я — пленница этого кавказца.

Глава 7

Алена

Я натягиваю футболку, ткань мешком обвисает на мне, чуть ниже попы.

Ноги передвигаю с трудом. Они ватные, не слушаются, будто не мои.

Юбка остается при мне, а трусы…

Боже, я только на улице вспомнила, что оставила трусы в его кабинете!

На фоне того, что я узнала — или не узнала, а только додумала, — все остальное кажется неважным.

Какая разница, есть ли на мне трусы, если брат, единственный родной человек, возможно, лежит сейчас в морге обугленным куском мяса?

Я даже не сопротивляюсь, когда меня выводят из номера и ведут к машине.

Зачем? Все бессмысленно.

Рыпаться, кричать, просить — бесполезно. Эти люди делают, что хотят. А я просто тряпичная кукла, которую переставляют с места на место.

— Притихла, Сахарная?

Голос доносится будто издалека. Я поднимаю глаза и понимаю, что мы уже в машине.

Тихо урчит мотор, за окном мелькают огни.

Внедорожник мчит по направлению к трассе.

Я сижу на заднем сиденье, пристегнутая ремнем, хотя даже не помню, как сюда попала.

Сколько прошло? Час? Два? Я потеряла счет времени.

Впереди, за рулем, силуэт Тамерлана. Широкие плечи, темный затылок, уверенные руки на руле.

Мы едем куда-то в горы — я узнаю этот серпантин, ту самую дорогу, которой меня везли сюда.

Только сейчас в другую сторону? Или глубже?

Я путаюсь в направлениях.

Куда он меня везет?

— Что вы хотите от меня услышать? — спрашиваю тихо, едва ворочая языком.

Губы потрескались, во рту сухо, несмотря на выпитую воду.

В зеркале заднего вида мелькает его взгляд.

Мрачный, тяжелый.

Он впивается им в меня, и я отворачиваюсь, не выдерживая этого взгляда.

— Правду.

— Какую? — горький смех вырывается сам собой. — Я приехала отдохнуть в отель, впервые за… впрочем, неважно за сколько лет! Вы сначала ворвались в мой номер, напугали до полусмерти, а потом меня похитили прямо на улице, приставив нож к боку! И мой брат, возможно, мертв, сгорел в машине, и это, наверное, тоже вы! Вы виноваты!

Я задыхаюсь. Слова вылетают пулеметной очередью, я не взвешиваю и не раздумываю, просто говорю!

Просто выплескиваю боль и ужас последних часов.

Он молчит. Дает мне выговориться, потом спрашивает спокойно, будто о погоде за окном интересуется:

— Опознать сможешь?

Мир останавливается.

Опознать? Его? Антона?

Того, кто ревел у меня на плече после похорон?

Того, кто пропадал месяцами, но всегда возвращался, с цветами и подарком, потому что знал — я жду?

Трепал мне нервы, а потом обнимал и говорил:

«Спасибо, что ты у меня есть, сестренка!»

Господи. Нет. Нет-нет-нет.

— Нет, — выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота.

Желудок сжимается, меня мутит.

— Только не это. Не заставляйте меня. Я… Просто сойду с ума!

Последние слова срываются всхлипом, полным мольбы.

Я закрываю лицо руками и сжимаюсь в комок на заднем сиденье. Перед глазами проносится вспышкой воспоминание из прошлого.

Промозглый холод морга, и два стола с телами.

Родители.

Тогда я их опознавала.

Потому что была совершеннолетней, потому что была самым близким родственником…

Смотрела на их лица, бледные, чужие, и не верила, что это они. А потом пришлось подписывать бумаги.

Устраивать похороны.

И держаться…

Держаться изо всех, даже когда казалось, что небо рухнуло мне на плечи.

Я не выдержу второй раз.

— Приметы!

Голос Тамерлана вырывает меня из кошмара воспоминаний. Жесткий, требовательный.

— Все, что угодно. Важное.

В зеркале заднего вида снова ловлю его непроницаемый, темный взгляд.

Он ждет. Ему нужна информация.

Если машина сгорела, если там действительно головешки, как сказал Мурат, то какие приметы могут остаться?

Одежда? Нет, сгорела.

Документы? Тоже.

Но есть кое-что, что не уничтожить огнем.

— У моего брата импланты, — выдыхаю я, хватая ртом воздух. — Передний ряд зубов. Верхние. Четыре штуки. Он выбил их, когда неудачно упал с мопеда лет пять назад. Титановый сплав и металлокерамика.

Тамерлан, не отрывая взгляда от дороги, нажимает кнопку на руле, записывает голосовое.

Коротко передает мои слова, и я понимаю — у него везде свои люди.

Мой плен — это не просто формальность, все очень серьезно.

Брат по-крупному влип, и я — вместе с ним!

* * *

Машина продолжает путь.

За окном уже совсем темно, ночь накрыла горы плотным одеялом. Дорога вьется серпантином, фары выхватывают из темноты только небольшой клочок асфальта и скалистый откос с одной стороны.

Где-то внизу, наверное, море, но его не видно.

Красиво, наверное, если бы я могла это оценить. Если бы меня не трясло от страха и надежды одновременно.

Дзынь.

Телефон Тамерлана коротко вибрирует. Он мельком смотрит на экран, и я замираю, боясь дышать.

— У того, кого нашли в машине, никаких имплантов нет, — говорит он.

Фух.

Выдох, который я сдерживала Бог знает сколько, вырывается наружу со всхлипом. Слезы текут по щекам, но теперь это другие слезы. Облегчение.

Бешеное, неконтролируемое облегчение.

Антон жив.

Мой глупый, бестолковый, вечно влипающий в неприятности брат — жив!

— Чему радуешься, Сахарная? — в голосе Тамерлана проскальзывает усмешка. — Ты моя пленница. Забыла?

Я смотрю на его отражение в зеркале и все равно... улыбаюсь сквозь слезы.

Плевать на то, что я в плену, на то,