Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова Страница 6

за плечи. Стиснул их так, что чуть руки не отстегнулись. — В глаза смотри, я сказал! Ударилась, говоришь? Мне уже доложили, что вчера в «Прометее» была массовая драка. Там тебе поддали? Отвечай! Так, ясно… Ну что ж, молодец, не успела приехать и сразу отличилась. Я даже представить себе не мог в кошмарном сне, что моя дочь… моя дочь! Потащится в этот вертеп… Какой срам!

Я не выношу, когда папа орет. Почему-то я от этого прямо цепенею в страхе, хотя он ни разу нас не бил. Даже пальцем не трогал. Но у меня сердце едва не останавливается от его рева.

— Вот уж от кого-кого, а от тебя я такого не ожидал!

Аська тем временем встала из-за стола и потихоньку выскользнула из кухни. Алиса осталась на месте, глядя на меня перепуганными глазами.

— Как ты могла?! — рычал папа. — Я-то думал, ты умная, серьезная, порядочная… Гордость моя. А ты… Да уж, гордость. Позор!

Потом наконец отпустил мои плечи. Отошел к окну, тяжело и яростно дыша. А я стояла, низко наклонив голову, чтобы он не видел, что я плачу.

— Значит так, — отчеканил он после ужасающе долгой паузы, во время которой я стояла ни жива ни мертва. — Ты будешь наказана. До конца августа будешь сидеть под домашним арестом, ясно? Ни шагу со двора без моего позволения! Поняла?

Я кивнула, не поднимая глаз. Папа, больше не говоря ни слова, вышел из кухни. Алиса тут же подскочила и обняла меня.

* * *

На самом деле, домашний арест для меня не особо страшен. Я ведь и так не рвалась болтаться по городу. А уж с таким фингалом и подавно. Гораздо больше меня расстроило то, что папа во мне разочаровался. Он так со мной говорил! Таким тоном! Это меня просто раздавило.

После завтрака я сидела у себя. Сначала плакала, потом успокоилась, но все равно выходить из комнаты не хотела. Сидела на подоконнике и смотрела в окно. Оно у меня, как и у Аськи, выходит на дом соседа, Ивана Федоровича. Точнее, на его баню, которую он строит с прошлого лета. Не сам, конечно. Солдаты из его части строят. С раннего утра стучат молотками, сверлят, шумят.

Иван Федорович всегда использует солдат как бесплатную рабочую силу. Порой и папе своих бойцов одалживает. Зимой вот от снега чистили нам и крышу, и двор.

Сейчас двое из них, полуголых и загорелых, тащили строительные носилки с грудой кирпичей. Потом я увидела папу. Он прошел мимо бани, рыкнул на солдат и направился к дому соседа. Наверное, сейчас будет жаловаться под коньячок, как я его подвела, как осрамила.

За стеной о чем-то спорили сестры. Я не вслушивалась, но потом они стали препираться все громче и громче, так что некоторые слова и даже фразы целиком я вполне могла различить.

— Скажи всё папе! — говорила Алиса. — Это же ты виновата. Зоя из-за тебя пострадала! Она же за тобой в клуб ходила!

— Еще чего! — возмущалась Аська. — Я ее ни о чем не просила.

— Ты должна признаться!

— Никому ничего я не должна. И марш из моей комнаты!

— Куда ты собираешься?

— Куда надо. Гулять!

— Ну как ты так можешь?! Зою из-за тебя наказали, а ты идешь гулять! Как тебе не стыдно?

— Хочу и иду! Ты мне еще тут поуказывай, малявка.

— Ты, Ася, плохой человек.

— Зато не дура, как некоторые.

— Ты должна остаться.

— Да с чего бы? Разве отец меня наказал? Нет. Почему я должна киснуть дома? Потому что наша святая Зоя не смогла отмазаться нормально?

— Если ты не признаешься, я сама всё папе расскажу.

— Ах ты, мелкая дрянь! Только попробуй! И вся школа узнает, как ты сохнешь по Шацкому…

— Я не сохну…

— Все узнают, как ты за ним следила… как письма ему тайком подбрасывала… какие оды сочиняла…

Алиса ахнула и выбежала из Аськиной комнаты, хлопнув дверью. Вскоре и Аська ушла, напевая под нос что-то веселенькое. А я отправилась утешать Алису.

Упав лицом в подушку, она горько рыдала. И сначала никак не реагировала на меня. Потом постепенно затихла. Поднялась вся зареванная, с красным лицом и опухшими глазами.

7

На следующий день дома разразился скандал похлеще, чем накануне.

Утром я спустилась к завтраку позже всех. Полночи не спала — отчасти все еще не перестроилась с московского на наше время. Там ведь еще ранний вечер, когда у нас уже глубокая ночь. А отчасти — переживала из-за ссоры с папой. Не то чтобы я на него обиделась, но он меня очень ранил.

Как легко он меня осудил! И сию секунду забыл, как я все время из кожи вон лезу, чтобы быть лучшей. Достойной его. Я ведь так учусь, что света белого не вижу. Зато медаль золотая и в зачетке ни одной четверки. Мне даже повышенную стипендию платят. Никаких гулянок и развлечений, никаких парней, романов и лишних знакомств — все его наказы неукоснительно соблюдаю. Господи, я даже в кино сто лет не была. А ему хватило такой малости, чтобы всё-всё перечеркнуть…

Его «Позор!» до сих пор звучало у меня в ушах и разъедало душу.

А я ведь всегда его жалела, любым его поступкам находила оправдания, даже тем, что мне претили. Как вот с Кемаловыми.

Нет, ему и правда не позавидуешь. Я-то знаю, как тяжело ему было.

Отец очень любил маму. Любил с самой школы. Они — бывшие одноклассники. Правда, мама не сразу ответила на его чувства. У нее был долгий роман с другим. И замуж она собиралась за другого. Но тот ее бросил. Потом папа сделал маме предложение, и она его приняла. Может быть, и от отчаяния, но позже полюбила и даже как-то сказала, мол, жаль, что не сразу его разглядела. Папа никогда не попрекал ее бывшим, да и вообще ничем, он ее на руках носил, сдувал пылинки, боготворил. А когда она заболела, он бился за нее до последнего, несмотря на неутешительные прогнозы врачей. При этом не унывал сам и маме внушал, что все будет хорошо. Нам тоже ни на секунду не давал почувствовать, что в наш дом пришла беда.

Я даже не представляю, каких сил ему это стоило, но однажды случайно застала сцену, поразившую меня до глубины души. В тот день папа на своих стареньких жигулях возил нас в парк. Мы тогда очень весело провели время. Объедались сахарной ватой и мороженым, пили