Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская Страница 52

А вот почему она такая добрая…

— То есть… раньше ты сомневалась, что Павлуша от Мая, а сейчас уже нет? — поднимаю брови.

— Конечно, — отвечает как ни в чём не бывало. — Этот ребёнок Мая. Самого лучшего зятя.

— Мам…

А ты что, с кем-то кувыр… Спала? — шипит она шёпотом, округляя глаза. — Скажи мне сразу, чтобы я лишнего не взболтнула.

— Нет, конечно! Как ты могла об этом подумать?

— Вот и всё, — мама снова улыбается, открывает духовку и достаёт противень с румяной шарлоткой. — Май хороший человек. Он столько всего для тебя сделал! Ты только вдумайся… Компанию, в которой ты работала, выкупил. Долг, который на тебя повесили, закрыл. С сыном виделся, скучал, готов был принять как своего. Диван нам новый купил… С тобой носится, сблизиться пытается, а ты ни в какую.

Я молчу, глядя, как она разрезает шарлотку на аккуратные кусочки.

Кормил, косяки мои исправлял, заботился, но… В груди щемит.

— Дело не в том, что он выгнал нас, мам, — выпаливаю, стараясь говорить тише, надеясь, что Павлуша не слышит. — Он отказался от своего сына — раз. А потом, как будто это так легко, решил снова сблизиться. Два — он усомнился во мне.

Может, и второго ребёнка он считает не своим?

Я же не знаю!

— Тест ДНК-то сделал. Не из головы же, — мама поджимает губы. — Причём, видишь, тест даже не он делал, а его мать. То есть что? Он в тебе не сомневался, пока ему «доказательства» не предоставили.

Как в итоге так вышло — до сих пор не понимаю. Ответ только один — козни свекрови.

Интересно, она только мне свинью подложила или ещё и в жизнь Августа вмешалась? Это он из-за своей матери пять лет назад с Ариной разошёлся и теперь один дочку воспитывает, а?

— Мам, давай закончим, — тихо проговариваю, поднимаясь из-за стола. Сил спорить уже нет.

Прохожу в нашу комнату. На кровати сидит Павлуша — плечики ссутулились, взгляд опущен. Сердце колет, и я тут же сажусь рядом, глажу его по худеньким плечам, пытаясь понять, что с ним.

— Малыш, ты чего?

— Мама с папой больше не любят друг друга? — вдруг выпаливает он и поднимает на меня свои огромные, влажные от слёз глаза.

— С чего ты это взял, солнышко?

— Я же не дулак! — обиженно шмыгает носом.

Да, скрывать наши отношения с Маем всё тяжелее и тяжелее. Даже сын это видит.

— Солнце, у нас с папой маленькие разногласия, — признаюсь ему впервые за долгое время.

— Мы больше не бутем жить вместе? — его голос становится таким тоненьким, что почти исчезает.

Тяжело вздыхаю. Снова давят со всех сторон, как стенки лифта, застрявшего между этажами.

Я и сама всё понимаю: проглотить всё, стать нормальной семьёй ради детей. Но не могу. Просто не могу. Дайте мне время!

— Я не могу тебе этого сказать, — выдавливаю улыбку, глажу его по челке. — Но папу ты будешь видеть, обещаю. Всё хорошо.

Он крепко поджимает губки, чтобы не расплакаться, слёзы предательски блестят на ресницах.

Вскакивает с ковра и убегает на кухню, к бабушке. Наверное, поплачет у неё на плече.

А я остаюсь сидеть на диване и пялюсь в чуть пожелтевший потолок, где краска треснула тонкими паутинками.

Надоело…

Сглаживать углы. Жить в вечной лжи перед ребёнком. Притворяться, что всё нормально, когда сквозняк внутри.

Чтобы чем-то занять руки, принимаюсь за домашние дела. Механически раскладываю тарелки, собираю игрушки, протираю пыль. Записываюсь к врачу на ближайшую дату — через несколько дней. Сажусь с тетрадкой, распределяю оставшиеся деньги, которые дала мама. Цифры пляшут, как будто издеваются.

«Он тебе во всём помогает, а ты…» — снова звучат в голове мамины слова.

Теперь уверена на все сто: и эти деньги — его. Даже после того, как мы поругались, он всё равно рядом, молча подставляет плечо, помогает мне.

Закусываю губу.

Хватит.

Орудуя тряпкой на подоконнике, гляжу во двор — и невольно цепляюсь взглядом за фигуру, сидящую на лавочке у подъезда.

Май? Что он здесь забыл? Я же точно видела, как он уезжал пару часов назад, когда привёз нас домой.

Сердце дергается. В горле горячеет.

Что ты делаешь, Пятницкий?

Как по щелчку — пискнул телефон.

Звонок. От Пятницкого. Сбрасываю, не желая сейчас говорить.

Чувствую на себе его взгляд — тянущийся к окну, настойчивый. Мы встречаемся глазами, и я резко отворачиваюсь, как какая-то беглянка.

Чего он опять душу травить приехал?

Опускаюсь на диван, пытаюсь отдышаться, сглатываю ком в горле.

Приходит сообщение:

«Давай поговорим».

Опять? О чём?

Он уже просил прощения, но… я не простила.

Роняю голову на подушку, прикрываю глаза. Хочу исчезнуть.

В комнату неожиданно влетает мама с Павликом.

— Там Май приехал, под окнами сидит, — сообщает мама.

— Я знаю.

— Так выходить собираешься?

— Нет. Пусть сидит. Я его не звала.

Он наверняка не знает код от двери. Только если с кем-то из соседей не проскользнёт.

— Мам, папе холодно не будет? — обеспокоенно спрашивает сынок, прилипая к подоконнику. За окном пасмурно, тянет сыростью. Осень на носу, тучи тяжёлые, дождь собирается.

Плохая погода стала для меня чёртовым триггером. И почему именно сегодня он решил приехать?

— Станет холодно — пойдёт в машину, погреется, — равнодушно выпаливаю, прикрывая глаза ладонью. Хочется спрятаться под одеяло и сказать, что меня здесь нет.

Мама с сыном тяжело выдыхают и уходят, поняв, что я непоколебима и не пущу его. Тяжелее то, что я теперь одна против двоих домочадцев.

Лежу, думаю обо всём на свете.

Сколько он там уже сидит? Или уже ушёл? Май нетерпеливый.

Встаю, подхожу к окну. И у меня вытягивается лицо от удивления: он всё ещё сидит на лавочке.

И гром, как назло, гремит в небе, глухо катится. Дождь вот-вот начнётся…

Ничего, быстрее уедет.

Отхожу от окна, открываю погоду в телефоне. И как по щелчку — первые капли начинают барабанить по стеклу. Сначала робко, потом чаще.

Всё, теперь точно вот-вот уедет.

Иду на кухню, ставлю чайник, открываю холодильник, скольжу взглядом по полкам.

Дождь усиливается. Переходит в ливень.

Павлуша с мамой опять висят на подоконнике, щурятся в серую завесу, разглядывая — ушёл он или нет.

— Ну может пустим его? — жалобно тянет Павлуша, косясь на меня.

Он ещё там?

Бросаю взгляд мельком. И правда, всё ещё сидит. Даже в машину не пошёл. Мокрый до нитки, упрямый, как камень.

Ну