Я тебя не любил... - Даша Коэн Страница 50

— Моя же ты хорошая! Наивная чукотская девочка! Да о всех-то она заботится. 0бо всех печется. Чтобы не дай бог бедный Пашка чего лишнего на нее такую всю обычную и непримечательную не потратил, а не потому, что пахал, как черт и хочет жить пиздато. А то вдруг завтра жрать нечего будет и он с голоду помрет.

— Это не смешно, — сложила я руки на груди и недовольно поджала губы.

— Именно! — щелкнул он пальцами. — А теперь запоминай, как надо.

— И как же? — нервно облизнулась я.

— Зашла — восторженно заблестела глазами. Это вот все — мамонт! Понятно? Я его убил, я его тебе в зубах притащил. Смекаешь, насколько я молодец и до какой степени я жду от тебя похвалы? Потому что ты здесь сейчас, а не тогда, кода я тебя перед фактом поставил. По типу: вот — это хата. Я так решил, и ты теперь тут будешь гладить мои носки. Что-то не нравится? Насрать. На хуй — это там.

— мм…

— И не надо спрашивать, сколько стоило завалить этого конкретного «мамонта».

Просто погладь меня по головке и скажи, какой я молодец. Потому что все мужики — дети и нам, черт побери, по кайфу, когда нас хвалят и нами гордятся. А не вот это: ах, массажный кабинет — круто!

— Я поняла, — кивнула я.

— Кнут и пряник, Аня. Я должен всю жизнь таскать тебе «мамонтов». Ты должна всю жизнь меня на это мотивировать. Все! Другого алгоритма нет. И если мотивация для меня исчезает, значит, я тебя разлюбил.

— Какая-то странная у тебя любовь. Раз — и нету, да?

— Это у тебя она странная, Аня. Вообще, само это понятие придумано какой-то припизднутой на голову бабой, которая вдруг проснулась с утра пораньше и внезапно уверовала в то, что у нее волшебная вагина. А по сути, что мы имеем в сухом остатке без всей этой ванильной лабуды и романтических бредней? Любовь — это банальная химическая реакция, которая рано или поздно, но погаснет, если в нее бесконечно, день за днем и скрупулёзно не сыпать реагенты снова, снова и снова. А вы, бабы, в это все зачем-то вложили столько сакрального смысла.

Столько ценности. Столько обязательств.

— А разве всего этого нет?

— Нет. Ты просто реагируешь. Просто теряешь контроль. Просто слепнешь в сиянии своей очередной «любви» и все только для того, чтобы человеческий род продолжился. Чтобы люди продолжали трахаться. Продолжали мучительно рожать детей. Продолжали снова и снова искать все нового и нового партнера, переживая всего лишь эндорфиновый голод. Это нихрена не любовь, моя хорошая. Это просто природа нас дрочит, дабы мы шли у нее на поводу, плодились и размножались.

— Бред.., — фыркнула я, но Сенкевич стоял на своем.

— Если бы я был не прав, то ты не считала бы сейчас свою первую любовь конченым обсосом, а первого мужа — гребаным мудаком. И все почему? Потому что пелена любви спала с твоих глазок, детка, и ты наконец-то увидела этих мужиков такими, какие они есть.

— Я просто не любила по-настоящему! — рявкнула я. — Вот и все!

— О да! — захлопал Сенкевич в ладоши и снова рассмеялся. — Какая патетика!

Какая экспрессия! Настоящая любовь. Вау! А по факту ты просто находишь человека, с которым возникает химия и который бесит тебя меньше, чем все остальные люди на этой планете. И ты ссышься от счастья на перспективу, что будешь стареть не одна. Что тебе есть от кого рожать. Что у тебя есть тот, кто поддержит морально и материально. Ты, мать твою, чувствуешь себя не одиноко рядом с ним. Но пусть эта падла только попробует тебя бросить и тогда — пуф!

Твоя эта настоящая любовь внезапно лопнет, как мыльный пузырь. А все почему? А все потому, что ты любишь не человека, а свой комфорт рядом с ним. А если ему вдруг стало некомфортно рядом с тобой, то ему пизда! Вот и все, Анюта. Вот и все!

У меня задрожали руки. Я отвернулась от Сенкевича и стерла со щеки внезапно набежавшую слезинку. И грудь перехватило стальным обручем, ибо вдруг стало так до безумия страшно все это слышать. А плавное — понимать смысл.

Эгоистичный смыл любви.

— Паш, — тихо потянула я, — скажи, а ты сам когда-нибудь любил?

— Любил, — подошел он ближе и обнял меня со спины. — И каждый раз мой мозг, обкуренный гормонами, вещал мне, что это по-настоящему. И уже неважно, какой опыт у тебя за спиной. Сколько тебе лет и как сильно ты бит судьбой за свой неправильный выбор. Итог всегда один — ты проиграешь, если будешь выбирать не себя. Понятно?

— Понятно, — кивнула я, обнимая его в ответ.

— А теперь отвечай: хороший мамонт?

— Лучший, Паш, — рассмеялась я.

— Отлично. Тогда обставляем и переезжаем. Вместе.

— Хорошо.

— И да… еще кое-что.

— Да? — оглянулась я и всмотрелась в его лицо.

— Берешь с собой только документы и кошку.

— Что? — охнула я.

— Что слышала, — щелкнул он меня по носу, — пора переходить на новый гардероб.

— Но…

— Цыц!

Конечно, я не стала молчать, и что-то еще попыталась рьяно высказать Паше, но и он пёр, как танк. А потому уже спустя минуту припечатал меня грудью к стене и решительно задрал на мне юбку.

Я брыкнулась и протестующе зашипела:

— Не смей!

Но он только рассмеялся, прикусил мне мочку уха и выдал:

— Рот закрой, Аня. И получай удовольствие.

А в следующий момент он сдернул мои трусики вниз, быстро расстегнул свою ширинку, а там уж засадил мне на всю длину так, что я взвыла, приподнимаясь на носочки, до боли закусывая губу и зажмуриваясь.

О боже.

Это какое-то страшное ощущение! Когда тело визжало от голода и кайфа. А вот мозг — он до сих пор упорно гнул свою линию: ну как же так, сношаетесь, словно животные. Неприлично же! Стыдно! Грязно!

— Охуенно! — зашипел Сенкевич, вколачиваясь в меня. — Да ведь, Анют!

— Ох…

— Слышишь, как сладко я тебя трахаю? Ты же этого ждала и выпрашивала. Чтобы я вот так тебя заткнул, да?

— Нет.., — заскулила я, дрожа всем телом в преддверии подступающего оргазма.

Быстрого. Мощного. Запретного. Запредельного!

— Да, моя хорошая. Ты ведь течешь, как кошка только оттого, что тебя распяли у стены и жарко отымели. Потому что твоему телу плевать на нормы морали. На то, что подумают люди. На «можно» и «нельзя». Ему просто заебись вот так — когда я снова и снова в тебя врезаюсь.

— Боже…