Измена. Не знала только я - Аника Зарян Страница 5

Мое сердце на секунду замирает от ощущения дежавю и от крошечной искры нормальности этого момента. Поворачиваюсь к нему, впервые за долгое время не думая ни о чем тревожном — просто смотрю ему в глаза.

Молчу, боясь спугнуть этот морок.

Он целует меня в висок, и я уже собираюсь спросить, как прошла его пресс-конференция, но его следующая фраза падает на меня бетонной плитой:

— Зачем же ты напрягалась, Вер? Вита же обо всем позаботилась. Ты должна силы беречь.

Его лицо смягчено усталой улыбкой.

Его голос полон искренней заботы. И он, кажется, не замечает, что его слова прозвучали, как приговор.

Я отворачиваюсь к плите, чтобы он не видел, как у меня подкатывают слезы. Это глупо, но я чувствую себя абсолютно отвергнутой. Чужой на собственной кухне. Потому что в глазах моего мужа и дочери моя попытка вернуть хоть каплю себя, своей жизни — это ненужное, бессмысленное напряжение.

Садимся ужинать. Тефтели получились как у мамы. Но я чувствую не их вкус, а лишь тяжелый, липкий сгусток обиды и одиночества где-то в груди. Дима ест хоть и с аппетитом, но молча. Света не стала есть их вовсе — выбрала что-то из контейнеров Виты и уткнулась в телефон, отвлекаясь лишь на то, чтобы накалывать на вилку кусочки овощей из салата.

Я сижу за столом своей семьи и чувствую себя призраком.

И в этой гробовой тишине раздается звонок моего телефона, оставленного на подоконнике.

Поднимаюсь, с трудом передвигая одеревеневшие ноги. Подхожу к окну.

— Алло? — никак не могу привыкнуть, что этот тусклый, бесцветный голос принадлежит мне.

За стеклом — темный декабрьский вечер.

— Вера Николаевна? — звучит в трубке. — К сожалению, Мария Степановна скончалась полчаса назад. Примите наши соболезнования.

Я не знаю, что ответить. Я просто стою и, не моргая, смотрю в черное зеркало окна, в котором отражается мое бледное, пустое лицо и теплый, уютный свет моей кухни.

— Мама? — слышу взволнованный голос Светы.

— Бабушки не стало. — Говорю совсем ровно, без единой эмоции, одним выдохом.

Мир не рушится. Превращается в стекло.

А я стою по эту сторону этого непробиваемого стекла и вижу сквозь него тарелку с тефтелями, лицо дочери со сдвинутыми бровями, и лицо мужа, на котором скорбь и...

Облегчение?

Глава 3

К событиям пролога

— Вер, ты чего такая бледная-то стала?

Голос Кати пробивается ко мне сквозь нарастающий гул в ушах. Глухо, расплывчато.

Я смотрю на ее перекошенное жалостью лицо, на ее поджатые губы. Затем перевожу взгляд на Диму и Виолетту, будто слитых воедино у окна.

Мир заходится ходуном. Пол под ногами качается, и я инстинктивно впиваюсь пальцами в обивку кресла. Пытаюсь сглотнуть, но горло сжимает знакомый спазм с металлическим привкусом.

не могу дышать

Воздух в гостиной густой и сладкий от запаха воска, роз и дорогого, утонченного, сандала. От него сейчас тошнит больше всего. Он повсюду — он пропитал ковры, шторы, меня.

Все вокруг будто спрессовалось в одну плотную, удушливую массу и давит на виски, на глаза, на грудную клетку.

И где-то на уровне подсознания я понимаю, что это не только боль душевная, нет. Это физическое страдание.

Ломота, тошнота, подкашивающиеся колени. И поверх этого — ледяной ужас прозрения.

«Мы все только об этом и говорим...»

— Ве-е-е... Ра?

Отшатываюсь от Катиного прикосновения, и это движение отзывается резкой болью в затылке. Ее рука на моем плече обжигает.

Мне нужно прочь. От этого запаха, от этих взглядов, полных жалости и любопытства.

— Воздуха...

Отталкиваюсь от кресла. Ноги ватные, не слушаются. Пятна света от люстры расплываются в слезящихся глазах, больно царапают.

Я слышу, как кто-то ахает, как Катя испуганно кричит: «Дима!» Ее голос доносится до меня будто из туннеля. Я не думаю, куда иду — будто плыву, цепляясь за стены, за дверные косяки, лишь бы не упасть. Лишь бы вырваться из этого кошмара наяву.

— Вера? Куда ты? — его голос звучит прямо над ухом. Тревожный, натянутый, испуганный. — Катя, о чем вы говорили?

Как будто, ему не всё равно. Как будто я для него имею значение...

Хватает меня за локоть. Прикосновение бьет током. Не знаю, откуда у меня появляются силы. Я отбрасываю от себя Диму — он ударяется затылком о косяк и сдавленно матерится. Я же резко отлетаю к стене прихожей.

Не хочу смотреть, как Виолетта бежит к нему — отворачиваюсь. Пальто висит в шкафу прихожей. Накидываю его на плечи, не попадая в рукава, и, спотыкаясь о полы, вываливаюсь на крыльцо.

Калитка.

Тропинка.

Перекресток.

Снег и ледяной декабрьский ветер бьют в лицо. Сбивают с ног, вытесняя на мгновение удушливый сандал. Я с трудом делаю несколько заплетающихся шагов по вязкому почернелому снегу, глубоко, рвано вдыхая. Но вместо облегчения — очередной спазм. Горло сжимается, мир снова плывет. Силуэты машин, фонарей, домов двоятся и пляшут перед глазами.

Господи, что со мной?!

«Ты ведь не пропускаешь таблетки?» — кровь пульсирует в ушах голосом Виолетты.

Таблетки.

Я действительно забыла их принять. С утра или вчера... Бог знает, сколько уже. Не до них было как-то...

За спиной — скрип тормозов. Я узнаю звук его машины. Хлопок двери. Оборачиваюсь. Пальто сползает на истоптанный сугроб на обочине.

— Вера! Сядь в машину! Ты замерзнешь!

Его лицо искажено неподдельным страхом.

Поднимает мое пальто. Разворачиваюсь в сторону высокой ограды и ныряю в парк.

— Вера, бл*ть, не дури!

Он бежит за мной в одном пиджаке.

Я пытаюсь ускорить шаг, но ноги будто ватные — предательски подкашиваются. Он легко меня догоняет, хватает за плечо.

— Отстань! — пытаюсь закричать, но получается хриплый, сдавленный выдох. Пытаюсь вырваться, но у меня нет сил. Все мои попытки слабые, жалкие, похожие на конвульсии. Со стороны это должно быть выглядит как истерика. Может, так оно и есть. — Не трогай меня... Твои руки... Она...

— Вера, остановись! Послушай меня! — он трясет меня за плечи, и от этого трясется вся моя голова, и боль в висках становится невыносимой. — Это шок! Ты не понимаешь, что делаешь! Этим ты маму не вернешь!

При слове «мама» замираю.

Он сейчас шутит?

Смотрю на него ошалело.

И вижу только его рот, который наверняка целовал ее. Его руки, которые ее обнимали. Неужели, он не понимает?

Думает, это из-за мамы?

Он тоже, как и Катя, думает, что я знала? Что могла знать