Супружеская бизность - Любовь Перуница Страница 43

На семейную терапию мы записаны через полтора часа. Я могла бы отменить. Соврать, что ребёнок заболел, что пробки, что не успеваю. Всё что угодно.

Но я еду.

Не потому, что такая правильная.

А потому что мне нужно срочно увидеть что-то другое. Другую картинку. Другой голос. Иначе я утону в том, что только что случилось, и останусь там навсегда.

Но нужно обязательно доделать одну важную вещь.

Этого не должно больше повториться никогда. Я не такая. Я люблю мужа, люблю свою семью. Предательский голос в голове с насмешкой переспрашивает: «Любишь? Ну-ну»

Отогнав от себя всё постороннее и пугающее, беру в руки телефон:

Элина: Простите. Больше я не приду. Не стану вас беспокоить.

Отправить и блок. Фух.

* * *

В кабинете семейного психолога всё такое же бежевое, чистое и слишком спокойное.

Андрей уже сидит в кресле. Когда я вхожу, поднимает на меня глаза.

— Всё нормально?

Первое, что хочется сделать, — рассмеяться. Нормально? Да у меня внутри как будто кто-то разбил банку со ртутью, и теперь всё дрожит и рассыпается мелкими шариками.

— Да, — отвечаю я. — Всё нормально.

Он смотрит ещё секунду, будто не верит, но ничего не говорит.

Психолог замечает нас обоих и сразу чувствует напряжение. У неё это на лице не написано, но я уже узнаю́ этот её внимательный способ не лезть с вопросом раньше времени.

— Сегодня я бы хотела поговорить с вами не о конфликтах, — говорит она, когда мы садимся. — А о том, как каждый из вас понимает ответственность в браке.

Меня почти передёргивает. Ответственность. Да это слово дня. Сговорились вы там все, что ли?

Андрей сразу подбирается.

— В каком смысле?

— В прямом. За что вы отвечаете как муж? За что вы отвечаете как жена? Где заканчивается забота и начинается контроль? Где заканчивается поддержка и начинается самоуничтожение?

Я смотрю на неё слишком пристально. Кажется, она замечает.

— Элина? — мягко спрашивает она. — Давайте вы первая. С чего бы вы начали?

Я сглатываю.

— С того, что я уже плохо понимаю, за что вообще отвечаю, а за что нет.

— Например?

— Например, если мужу плохо, я должна его поддерживать? Или сначала себя? Если детям страшно, я должна держаться любой ценой? Или имею право не выдерживать? Если брак трещит, я должна его спасать? Или могу признать, что устала и больше не могу тянуть в одиночку все процессы?

Психолог не пугается этого потока. Наоборот, кивает, как будто я, наконец, дошла до важного.

— Хороший вопрос. А как вы сами на него сейчас отвечаете?

Я молчу. Потому что полчаса назад Марк ответил бы за меня очень красиво и очень уверенно. А здесь мне почему-то хочется сказать иначе.

— Не знаю.

— А вы? — спрашивает она у Андрея.

Он хмурится.

— Я всегда считал, что отвечаю за безопасность семьи. За деньги. За дом. За то, чтобы у детей всё было.

— А за близость?

Он не сразу понимает.

— В каком смысле?

— В прямом. За то, чтобы между вами и женой оставался контакт. Чтобы вы не превращались в людей, которые только делят быт и тревогу.

Он отводит взгляд.

— Наверное… тоже должен.

— Должен или хотите?

Тишина.

Я смотрю на Андрея и вдруг понимаю, что он сейчас, как и я, не знает, какой ответ будет честным. Неправильным — честным. Правильные слова и действия давно ушли из наших отношений.

— Хочу, — говорит он наконец. — Но не понимаю как.

Моё сердце сжимается от этой искренней подачи. Я ведь ждала совсем другого ответа.

Психолог складывает руки на коленях.

— Знаете, в чём разница между ответственностью и виной?

Ни я, ни Андрей не отвечаем.

— Ответственность помогает действовать. Вина парализует. Если вы строите брак из вины, вы вечно либо терпите, либо требуете расплаты. Если из ответственности — вы признаёте свой вклад в происходящее и начинаете менять то, что можете.

Я слышу эти слова и словно физически чувствую, как они цепляются за то, что ещё час назад говорил Марк. Как две несовместимые ткани трутся друг о друга у меня в голове.

Там — «вы имеете право уйти».

Здесь — «что вы готовы менять».

Там — «не спасайте то, что вас разрушает».

Здесь — «ответственность не равна самоуничтожению».

Я не понимаю, кому верить. И самое страшное — верить хочется обоим.

— Элина, — зовёт меня психолог. — Вы сейчас очень далеко.

Я вздрагиваю.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Скажите, что происходит.

Я смотрю на неё, потом на Андрея. Он тоже смотрит — напряжённо, настороженно, будто чувствует, что я сейчас стою где-то на краю, только не понимает, на каком именно.

— Я пытаюсь понять, — говорю медленно, — где заканчивается моя усталость и начинается моя подлость. Где именно я пытаюсь сбросить свою ответственность.

Андрей поворачивается ко мне.

— Что?

Я качаю головой.

— Неважно.

Психолог смотрит очень внимательно.

— Это как раз важно.

Я делаю вдох.

И в этот момент понимаю, что не скажу. Ни про Марка. Ни про эту дурацкую секунду. Ни про то, как приятно мне было рядом с человеком, который просто не заставляет меня чувствовать себя неправильной. Потому что, если я это сейчас открою — рухнет не сеанс, не разговор. Рухну я.

— Иногда мне кажется, что я уже не понимаю, где я хорошая, а где удобная, — говорю вместо правды. — И ещё… я не понимаю, можно ли спасать брак, если внутри уже всё время хочется сбежать.

Психолог отвечает не сразу.

— Спасать брак можно только, если вы остаётесь в нём живой. Не героической, не идеальной, не жертвенной. Живой. Всё остальное — не спасение, а отсрочка катастрофы.

Я смотрю на неё и вдруг понимаю: вот чего нет у Марка. Он всё время говорит только обо мне. Будто семья — это декорация, из которой мне надо выбраться. А здесь меня пугают не тем, что я обязана остаться. А тем, что если останусь мёртвой внутри — ничего не выйдет.

Это сложно. Неприятно. Но правдоподобно.

Когда мы выходим из кабинета, уже темнеет. Андрей идёт рядом молча. В холле свет отражается в стекле, и в этом отражении мы выглядим как нормальная пара. Муж и жена после терапии. Люди, которые, наверное, сейчас поедут домой и будут ужинать, обсуждать детей и думать, что делать дальше.

А у меня внутри всё ещё стоит та секунда в кабинете Марка. Его рука на моей. Моё движение вперёд. И эта другая менее удобная правда, которую я слышу здесь.

Два психолога. Два языка. Две версии того, что со