Наследник для дона мафии - Тала Тоцка Страница 41

Номером два его мамашка. Там без комментариев.

Это совсем не нужно. Это лишнее.

Как и гора ненужного хлама, появившегося в моих мыслях. И не только в них.

Только вчера я думал, как к весне перестроить оранжерею, потому что Антонио жаловался, что ему мало места для роз. Потом на днях мы с Луиджи просчитывали сметы замены кухонного оборудования.

И на херища оно мне? Я молчу про проект нового ландшафтного дизайна, который уже неделю висит у меня на почте, и я обещаю дизайнеру его посмотреть.

Еще я недавно думал, что не узнаю, как прошла операция на сердце малого Раэля, когда ему исполнится пять лет. И скорее всего, не узнаю, кто родится у Шарика с Демидом. Хоть я ей пообещал стать крестным.

Крестный отец, блядь.

Спиздел, конечно. Но не говорить же ей правду. Склад уже на две трети заполнен товаром. Осталось несколько удачных поставок, и можно будет осуществить план, который я готовил несколько месяцев.

Нельзя думать о тех, кто остается. Это мое слабое звено.

Персонал особняка, сотрудники компании, Ари, Костян, да блядь даже Ольшанский. Я так хотел постебаться, если у него родится дочка. Ну не зря же Андрюха твердо в этом уверен. И мне правда дико интересно.

Но главное, эти двое. Роберта и Раэль.

Что я могу им предложить? Оставить в подарок особняк? Чтобы их потом разорвало шакалье, которое набросится рвать наследство Ди Стефано?

Лучше я оставлю ей какую-то часть на лечение мальчишки. Нормальную сумму.

Больше мне ей предложить нечего.

Чтобы предложить больше, мне нужно остаться. А чтобы остаться...

Встаю, подхожу к окну, раздвигаю шторы. В небе висит круглая луна. Здесь она совсем не такая, как в Африке.

Упираюсь руками в подоконник, а лбом в стекло. Закрываю глаза и представляю шум океана.

Чтобы остаться, мне нужно вернуться на сомалийское побережье и забрать оттуда того Феликса, который остался там с Миланой.

Я вырвал свое сердце и бросил его там, с ней. Только не с Ланой, а с той, которой не было. Про которую хер расскажешь даже психиатру. Оно так и валяется где-то там на берегу океана.

Я надеялся, что оно за это время сгниет, или его сожрут рыбы. Но нет, блядь, оно до сих пор живое. Трепыхается. Подает сука признаки жизни.

А тот, кто живет в особняке под именем Феликс Ди Стефано — так, пустая оболочка, которая спит, ест и периодически трахается.

И если в груди оболочки еще что-то болит — это фантомные боли. Отрезанные конечности часто болят, но это не значит, что они отрастут снова.

Глава 21

Феликс

Просыпаюсь поздно, сморю на часы — почти десять.

Нихера себе. И никто не разбудил?

Как это я и будильник не услышал...

А потому что не надо дурью маяться и забивать себе голову всякой хуйней.

Это хорошо еще, что шторы раздвинуты. Я их так и оставил, когда вчера луной любовался.

Придурок.

Еще бы повыл на нее.

Кстати, вчера как раз было полнолуние, возможно меня поэтому так и нагребло. Взялся один на ночь накладные посмотреть...

Я знаю, почему меня вчера так накрыло. Я закрыл сделку с Коэном, мне нужны от него оригиналы документов. Не белых, вся бухгалтерия сама между собой связывается.

Мне нужны внутренние наши проводки. И я блядь вместо того, чтобы ему написать, представлял, как стою в нижней серверной и смотрю, как он с той стороны в океане плавает. Между нами стена как панорамное окно. И он снаружи ломится.

Его дочку даже представлять не хотел. Но я знаю, что она вместе с нами поедет. Еще не решил, как. Возможно, введем ее в совет директоров. Леонид давно просил, я для вида ломался.

Самое время согласиться.

Пока стою в душе, прихожу к выводу, что на Роберте я вчера тоже по этой причине оторвался. Надо просто сегодня спросить, не был ли я резок, и если был, извиниться.

Не более того. Никаких лишних реверансов.

И с гостями надо завязывать, это правда, я слишком расслабился в последнее время. В груди будто кисель какой-то.

Это еще потому что детей стало много в особняке. А с детьми не получается быть полным говнюком. И со стариками тоже, а у меня таких половина особняка.

Это с пиратами можно было, им похер, какой ты, лишь бы бабло на карту скидывал.

После душа выхожу из спальни, и слышу звуки, похожие на плач. И крики.

Внутри холодеет.

Потому что плач детский. А орет Луиджи.

Натягиваю штаны, футболку и вылетаю в коридор. Бегу на плач. А когда подбегаю к холлу, просто охуеваю, увидев осколки разбитой вазы очередной ебучей династии.

Возле осколков плачет Рафаэль. Причем не просто плачет, а испуганно, с надрывом. Как он ее разбить умудрился, она же с него ростом! Это он прямо в нее влететь должен был.

Точно торпедка...

Роберта обнимает его за плечи и смотрит на Луиджи, который цветом лица похож на вареного омара.

Смотрит не со страхом. И как ни странно, не с ненавистью.

Она смотрит виновато. И даже с сожалением.

— И вы собрались увольняться, синьорина Роберта? — вопит Луиджи. — Даже не надейтесь теперь! Не надейтесь! Вы теперь продадитесь в рабство вместе с этим негодным мальчишкой, чтобы возместить стоимость этой вазы! Вы представляете себе, сколько она стоит?

— Не кричите так, синьор, у вас высокое давление, — говорит неожиданно Роберта, становясь бледнее, чем стенка. — И не переживайте, я возмещу синьору все до последнего цента.

— Я годный! — кричит Рафаэль, вырываясь из ее рук. — Неплавда, я годный!

Он поворачивает голову, видит меня и с плачем кидается к моей ноге. Обхватывает маленькими ладошками, и у меня сердце подлетает к гортани.

— Синьол! — он задирает голову и смотрит с надеждой. — Плавда же, я лучше?

Это произнесенное с разной интонацией «Нон э вело*» рвет душу. Особенно когда я почти наглядно вижу, как сейчас разрывается от боли его крошечное птичье сердечко за хрупкими птичьими косточками.

Больное детское сердце.

Какая же ты сволочь, Луиджи.

Приседаю, отрывая малыша от своей ноги, и осторожно прикладываю к его груди ладонь.

Только бейся, пожалуйста, только не разорвись.

— Ну что ты, carino, что ты! Конечно, ты в сто, нет, в тысячи раз лучше. Разве может какая-то уродливая ваза сравнится с тобой? Ты бесценный, carino...

Проглатываю слово «мой», потому что не имею права давать мальчишке