Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева Страница 4

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, почему сплю поперёк кровати, в платье, без одной серьги и с ощущением, что меня всю ночь пинали изнутри.

Потом вспомнила.

Юбилей.

Гости.

Кухня.

«Я возвращаюсь к Нелли».

«Она беременна».

И это мерзкое, вежливое: «С днём рождения».

— Господи, — пробормотала я в подушку. — Да чтоб у тебя ремень в каждой петле застревал.

Сказала и даже не полегчало.

За окном серело зимнее утро. Небо было цвета старой простыни в провинциальной больнице, деревья стояли чёрные, неподвижные, как свидетели преступления, а снег, выпавший ночью, казался слишком белым для мира, в котором мужчины приходят на твой юбилей с известием о чужой беременности.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. В сорок лет узнаёшь о себе много нового. Например, что сердце, оказывается, не разбивается красиво. Без звона. Без метафор. Оно просто начинает жить как-то не так. Тяжелее. Резче. Будто ему стало тесно в груди рядом с тем, что теперь поселилось там вместо любви: унижение, злость, пустота и желание кое-кого аккуратно прикопать за гаражами.

В дверь поскреблись. Потом ещё раз. Потом тихонько, но очень настойчиво хрюкнули.

Гусь.

— Заходи, предатель, — сказала я.

Дверь, конечно, не открылась, потому что собака, даже очень харизматичная, всё же не человек. Но спустя три секунды снаружи раздался возмущённый голос Егора:

— Мам, он опять тебя караулит! Можно я его впущу?

— Если он не притащил мне обратно вчерашний вечер, то можно.

Егор вошёл первым, с той серьёзной мордочкой, которая бывает у мальчиков, когда они хотят казаться мужчинами, но на самом деле ещё дети. Следом ввалился Гусь — огромный, рыжий, тёплый, с лицом вечной готовности к преступлению и любви.

Пёс запрыгнул передними лапами на кровать и ткнулся носом мне в щёку.

— Спасибо, — сказала я глухо. — Вот от тебя хоть никакой беременности в подарок.

Егор нахмурился.

— Мам, ну не начинай с утра.

Я приподнялась на локте и посмотрела на сына.

Семь лет. Мой нежный, шумный, добрый ребёнок с волосами, которые вечно торчали как у одуванчика, и глазами, в которых мир пока ещё был устроен проще, чем есть на самом деле.

— А я уже начала? — спросила я.

— Ты просто странная.

— Это у нас семейное.

Он немного потоптался у кровати, потом выдал:

— Ты плакала ночью?

Я помолчала. Вот так и бьют в самое сердце — не предатели, не бывшие, а маленький мальчик в пижаме с динозаврами.

— Немного, — честно ответила я.

Он кивнул так серьёзно, будто принимал важную информацию по делу государственной важности.

— Из-за него?

— Угу.

— Он дурак.

Я невольно фыркнула.

— Как лаконично ты формулируешь мужскую суть.

Егор подумал и добавил:

— И ещё гад.

— А вот это уже зрелый анализ. Но не говори так про отца.

Он забрался ко мне на кровать, устроился рядом, а Гусь немедленно втиснулся между нами, потому что в его рыжей голове любое человеческое соприкосновение автоматически означало, что и ему срочно нужно участвовать.

Некоторое время мы лежали молча.

— Мам? — снова подал голос Егор.

— Мм?

— А ты теперь одна?

Слово было простое, детское. Но в груди от него что-то сжалось. Одна. Какое скверное слово. Оно сразу пахнет не свободой, не тишиной и даже не новым началом. Оно пахнет пустым стулом, молчащим телефоном и тем, что вечером никто не спросит: «Ты что такая замученная?» — хотя, может, лучше бы и не спрашивал.

— Нет, — ответила я, глядя на сына. — Я с вами.

Он подумал, потом кивнул.

— Тогда нормально.

Вот так дети иногда спасают взрослых — двумя словами и отсутствием сложной философии. Если ты с нами, значит, не одна. Точка. Без анализов. Без психотерапии. Без необходимости немедленно собрать себя из осколков.

— Завтракали? — спросила я.

— Вика сказала, что если я сам себе не сделаю бутерброд, то умру от естественного отбора.

— Какая заботливая сестра.

— А ещё она сказала, что у неё болит лицо.

— Лицо?

— Ну да. От того, что она всё время им удивляется людям.

Я закрыла глаза. Вика. Конечно. Если трагедия случилась в доме, дочь первым делом переведёт её в сарказм. Это её персональный бронежилет.

— Иди пока на кухню, — сказала я Егору. — Я встану через пять минут.

— Через настоящие?

— Через настоящие.

— А не через мамины?

— Через очень мужественные, героические, настоящие.

Он сполз с кровати и потащил за собой Гуся. Пёс уходить не хотел. Пришлось пригрозить, что если он не даст женщине оплакать её личную жизнь хотя бы в ванной, то я не куплю ему диетический корм. Это сработало.

Я села на кровати и стянула с себя платье. Синее. Красивое. Дорогое. Платье женщины, которую вчера бросили между жюльеном и тортом. Я посмотрела на него с такой ненавистью, будто оно тоже было в сговоре. Потом всё же аккуратно повесила на спинку кресла. Нечего. Не хватало ещё, чтобы из-за одного козла страдали хорошие вещи.

В ванной я долго стояла под горячей водой. Она бежала по плечам, по спине, по груди — и казалось, что если простоять так достаточно долго, то всё лишнее смоется: слова, взгляд Артёма, Нелли в светлом костюме, мамино «она ненадолго», тишина после хлопка двери.

Но нет. Боль не грязь. Её не смоешь. Её можно только пережить.

Стиснув зубы.

Иногда красиво.

Иногда нет.

Когда я спустилась на кухню, там уже была вся моя маленькая посткатастрофическая семья. Егор ел бутерброд так, будто участвовал в соревнованиях по скоростному уничтожению хлеба. Гусь сидел рядом и делал вид, что не просит. А Вика, в свитере до середины бедра и с волосами, собранными в небрежный пучок, смотрела в телефон с лицом человека, которому интернет надо срочно перекрыть за высокомерие.

При виде меня она подняла глаза. Взгляд у неё был цепкий. Взрослый. Слишком взрослый для четырнадцати лет.

— Ну? — спросила дочь.

— Что — ну?

— Ты как?

— Очаровательна и внутренне мертва.

— Нормально, — кивнула она. — Значит, выживешь.

Я подошла к кофемашине и с тоской посмотрела на кнопки. Иногда кажется, что