Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Лия Жасмин Страница 4

— Макаров слушает.

Голос Елизаветы прозвучал в ответ ровно, низко, без тени дрожи. Профессионально. Деловито:

— Сергей Петрович, это Елизавета Киреева. Мне срочно нужна ваша помощь. У меня… семейная ситуация. Требующая немедленного и максимально жесткого реагирования. Я готова обсуждать условия. Сейчас.

Пауза. Она услышала его спокойное:

— Я вас слушаю, Елизавета. Что случилось?

Елизавета сделала глубокий вдох. Каждое слово было стальным гвоздем, вбиваемым в гроб ее прежней жизни:

— Я хочу развода, Сергей Петрович. На моих условиях. И я хочу, чтобы мой муж, Борис Киреев, заплатил за все. За все. Без скидок. Без пощады. Это война.

Она выдержала паузу, давая словам достичь адресата. Ее взгляд был прикован к своему отражению в темном окне салона. Потом добавила с ледяной четкостью:

— Вы ведете войны, Сергей Петрович?

Глава 5

Влажное от дождя изумрудное платье тяжелым комом лежало на полу, а Лизу облегал прохладный шелк домашнего костюма. Она положила трубку, и последние слова адвоката повисли в пространстве, сгущая его, как чернила, пролитые на белую скатерть. Единственная лампа над ее рабочим местом вырезала из мрака островок света, где лежали ее инструменты — стальные щупальца ножниц, флаконы с таинственными зельями, ее собственное отражение в огромном зеркале. Она стояла, впиваясь пальцами в прохладную гладь черной гранитной стойки, похожая на вырезанную из мрака статую богини мести. Под маской невозмутимости бушевало море ледяной ярости, сдерживаемое лишь стальной волей.

Внезапно, беззвучно, на нее накатило воспоминание. Не картинка, а волна ощущений: терпкий запах старой бумаги университетской библиотеки, смешанный с кислинкой дешевого растворимого кофе и чем-то другим — чистым, молодым, его. Солнечный пыльный столб, пронизанный миллиардами золотых пылинок. Гулкий грохот падающей стопки книг. Ее вскрик. И затем — шершавость его рубашки под ее пальцами, внезапный, обжигающий жар его ладони, накрывшей ее руку на обложке книги… Искра, пробежавшая по нервам. Потом — шероховатый пластик стола в душной столовой, тепло керамической кружки в ее руках, и его глаза. Карие, глубокие, как осенний омут, пылавшие тогда огнем. Не просто амбициями — ненасытной жаждой жизни, вызова, ее. Взгляд, пожирающий с восхищением. «Мы завоюем этот мир, Лиза! Вместе!» Его пальцы, сжимающие ее руку — клятва, выжженная на кости.

Настоящее ворвалось ледяным клинком, разрывая сладкий морок. Не его запах. Духи ее. Дешевые, приторные, въевшиеся в память вместе с ароматом дорогого стейка и горьким привкусом измены. Его глаза сегодня. Те же карие бездны. Но огонь погас. Остался лишь лед. Отполированный, мертвенный. Лед, скользнувший по ней с безразличием, прежде чем утонуть в пустоте наглого взгляда той… куклы. С ее платиновыми па́клами, дешевыми, как побелка на заборе, и глазами пустыми, как выжженная солнцем степь. Ощущение не его руки, а его взгляда — ласкающего костяшки пальцев другой — подняло волну тошноты. Он променял двадцать пять лет огня, борьбы, их крепость, детей — на этот жалкий фасад? Унижение было не душевной раной, а физическим ожогом на самой сердцевине бытия.

Она резко открыла глаза. В зеркале смотрела не девушка из пыльной библиотеки. Смотрела воительница с бездонными глазами, полными боли, и челюстью, сжатой до хруста. Ярость сжалась в алмаз. Ты выбрал куклу. Ты получишь сполна.

Тишину разрезал звук ключа. Неповторимый скрежет в замке служебной двери. Знакомый до боли. Знакомый до тошноты. Он.

Лизу пронзило током. Сердце замерло, а затем рванулось в бешеный галоп, колотясь о ребра, как птица о прутья. Он. Осмелился прийти сюда? В ее святилище? Сейчас? Адреналин влился в кровь ледяной иглой. Она не шелохнулась, лишь медленно, с величавым спокойствием королевы перед казнью, повернула голову к двери.

Дверь открылась беззвучно, плавно, как в кошмаре. В проеме, залитом тенями узкого коридора, стоял Борис. Монументальный, в том же безупречном пиджаке, что и в «Лазурите». Его лицо — каменная маска. Ни морщинки стыда, ни тени смущения. Только холодная, сосредоточенная мощь хищника, ступившего на чужую территорию. Его взгляд скользнул по полумраку, по сброшенному на пол изумрудному платью — символу сегодняшнего позора, — и наконец уперся в нее. В Лизу. В ее почти обнаженную фигуру, подсвеченную сзади, в ее глаза, пылавшие в полутьме холодным синим пламенем. В его взгляде не было ни вожделения, ни стыда. Был расчет. И глубочайшее, леденящее презрение.

— Лиза, — его голос прозвучал низко, ровно, без единой эмоциональной ноты, как диктовка протокола. Он шагнул внутрь, дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Запах его дорогого, тягучего одеколона вторгся в святая святых ароматов салона, создавая диссонансную какофонию. — Нам надо поговорить. Цивилизованно. Без истерик.

Он не извинился. Не спросил, как она. Не выразил ни капли беспокойства. Просто вынес приговор необходимости разговора. Как будто не было ресторана, страстного поцелуя на виду у всех, публичной казни его любовницы. Как будто он вошел в переговорную.

Лиза не ответила. Она выпрямилась во весь свой рост, чувствуя, как напрягается каждая мышца, как рыжие кудри, подсвеченные лампой, образуют нимб ярости. Она позволила тяжести своего молчания нависнуть в воздухе. Ее взгляд, острый как лезвие бритвы, скользил по нему, изучая врага, осмелившегося нарушить границы ее крепости.

Борис приблизился, остановившись на границе света и тени. Его крупная фигура отбрасывала тень, накрывающую ее.

— То что произошло в «Лазурите» было… неуместным, — начал он, тщательно подбирая слова, как ювелир огранку. — Нелепым. Ты поставила себя в дурацкое положение. И меня. — Он сделал крошечную паузу, его глаза, холодные и нечитаемые, буравили ее. — Анна не заслуживала такого обращения. Она… случайность. Проблема, которую я решу.

Слово «проблема», брошенное так легко, так цинично по отношению к женщине, с которой он только что страстно целовался, ударило Лизу сильнее любой пощечины. Оно обнажило всю глубину его падения, всю мерзость его натуры. Анна была не человеком, не чувством — проблемой. Как сломанный кран или протекающая крыша. Гнев внутри Лизы, холодный и сконцентрированный, вспыхнул ослепительной белизной.

Она не закричала. Не бросилась. Она медленно, с ледяной театральностью, оторвала ладонь от стойки. Ее движение было плавным, как у змеи. Она протянула руку к своей сумочке, лежавшей на кресле клиента. Ее пальцы, тонкие и сильные, нащупали внутри кошелек. Открыла его. Вынула пачку денег. Толстую. Тех самых, его денег. Заработанных на их общих мечтах, потраченных на ее духи, ее платье, ее жалкие па́кли.

Она выдернула одну купюру. Шершавая бумага. Символ его власти, его лжи. Не глядя на него, уставившись куда-то в пространство за его плечо, она поднесла купюру к свету лампы. Водяные знаки, защитные нити