Твой личный ад - Джессика Оливейра Страница 30

— Ты охуенно идеальна. — Я задыхаюсь, окончательно теряя остатки разума. Я выхожу и вновь погружаюсь в ее киску, ее влага облегчает каждый толчок.

— Лавли... ты согласна... — с силой проникаю глубже —...официально стать... — стискиваю зубы, делая новый толчок —...МОЕЙ? — рычу я.

— О Боже, Мэд... Да! Я хочу... — кричит она.

Я крепко обхватываю металлическую спинку кровати, устанавливая нужный ритм. Лав изгибается мне навстречу, принимая меня целиком. Мои пальцы скользят по ее белоснежной спине, затем я веду большим пальцем вниз, погружаю его в ее влагу и подношу к ее анусу.

Она слегка напрягается.

Спокойно, крольчонок.

Я медленно массирую ее анус, завоевывая доверие, и постепенно ввожу фалангу. Лавли стонет, уткнувшись лицом в подушку.

Вот так, мой крольчонок, будь послушной девочкой и прими меня целиком.

Я трахаю ее сильнее, и ее стоны становятся все громче. Ее киска доит мой член, и тело сводит от удовольствия. Я замираю на грани. Затем выхожу из ее киски и скольжу к ее попке.

— Мэд... — хнычет она.

— Расслабься и ласкай себя для меня.

Она подчиняется, из ее губ вновь вырывается хриплый стон. Я медленно проталкиваю головку в ее задницу и жду, пока она привыкнет. Лавли стонет, а ее пальцы яростнее терзают киску, сводя меня с ума от желания толкаться глубже, но я сдерживаюсь, чтобы не причинить боли. Постепенно продвигаюсь, хотя полностью войти слишком трудно.

— Двигайся сама, медленно, — подсказываю, проводя пальцами вдоль ее бедра к клитору.

Лавли упирается руками в пол и начинает двигаться навстречу, пока мои пальцы стимулируют ее клитор. Чем сильнее она возбуждается, тем глубже принимает мой член, и он полностью погружается внутрь. Ее прерывистые стоны делают меня еще тверже. Я жду, пока она достигнет оргазма, затем хватаю ее за бедра и начинаю трахать.

Я уже слишком близок к оргазму, чтобы продолжать сдерживаться, и даже если бы захотел отсрочить этот момент — не смог бы. Кончаю глубоко внутри нее, постепенно замедляя движения, чтобы не доставить ей дискомфорта. Моя сперма вытекает из ее попки к киске, и это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел.

Я притягиваю Лав за бедра. Ее спина, блестящая от пота, прижимается к моей груди, когда мы устраиваемся поудобнее. Я крепко обнимаю ее.

Она поворачивается в моих объятиях, откидывая волосы в сторону. Ее зрачки расширены, щеки пылают румянцем, губы слегка припухшие. Осознание того, что именно я довел ее до такого состояния, пробуждает во мне новую волну возбуждения.

— Ты в порядке? — спрашиваю, догадываясь, что это был ее первый анальный опыт.

Ее щеки вспыхивают, она пожимает плечами.

— Это... по-другому, — выдыхает Лав. Я улыбаюсь и целую ее в макушку. Ее тонкие пальцы скользят к моей груди, длинные черные ногти начинают обводить татуировку.

— Мне понравилось познакомиться с твоим отцом, — говорит она, теперь касаясь моего соска.

— Джеймс — лучший человек, кого я знаю, — я наматываю на палец прядь ее волос, думая обо всем, что он для меня сделал.

Мой разум переносится в тот роковой день, много лет назад, когда моя жизнь изменилась навсегда. В памяти оживает тяжелый запах прокуренной квартиры, где темные стены облупились, а пол усыпан пивными бутылками. Перед глазами встает образ моего отца: сигарета опасно свисает к приоткрытым губам, пока он храпит на кровати. Этот кошмар навсегда отпечатался в моей памяти.

Мне было всего девять, когда я увидел, как пламя охватило его тело, быстро перекинувшись на подушку. Впрочем, это была та версия событий, которую Джеймс велел мне передать другим детективам.

Мой биологический отец был настоящим дьяволом во плоти, и та тьма, что жила в нем, словно проросла в моей душе. Когда мне было шесть лет, моя мать скончалась от передозировки метамфетамина. Ирония судьбы заключалась в том, что ее смерть принесла некое облегчение, скрытое за маской трагедии — она освободила меня от ежедневного кошмара жизни под одной крышей с отцом.

Несмотря на то что мать была наркоманкой, она все же не отказывала мне в заботе до самого конца. В отличие от отца, который регулярно запирал меня в темном шкафу, чтобы легче было игнорировать мои мольбы о еде и внимании. Каждая попытка сбежать из этого мрачного заточения заканчивалась жестоким наказанием: меня избивали, запирали в клетке из проволоки или даже прижигали зажигалкой.

В ту роковую ночь, когда я увидел его — распростертого, пьяного, беззащитного, с потухшей сигаретой, свисающей из рта, словно свинью, приготовленную к закланию, — что-то внутри меня надломилось. Я схватил ту самую зажигалку, которая не раз становилась орудием моих мучений, и поднес пламя к сигарете, предоставив судьбе завершить начатое.

Часть меня верила, что тьма исчезнет вместе с ним, но другая ее часть по-прежнему живет во мне. Я прячу в карман его металлическую зажигалку с гравировкой черепа и запираю дверь. К тому моменту, когда раздаются крики, я уже сижу на полу в гостиной и доедаю остатки старого печенья, найденного в шкафу. Кто-то успевает вызвать пожарных и полицию. Именно тогда на место трагедии прибывает детектив Джеймс.

Процесс усыновления тянется долго, а привыкание к новой жизни с Джеймсом дается с трудом. Но постепенно я начинаю осознавать возможность существования в ином мире, не похожем на прежний. Я учусь доверять Джеймсу и, что еще важнее, доверять самому себе.

Сейчас от того периода жизни у меня остались лишь металлическая зажигалка и болезненные воспоминания, которые никак не удается стереть из памяти.

— Что с тобой, Мэд? Ты какой-то молчаливый, — нежный голос Лавли нарушает тишину и возвращает меня к реальности.

— Ничего, — я целую ее в висок и направляюсь в ванную.

Вхожу в ванную, запираю дверь, но ощущение удушья не проходит. Дрожащими руками снова и снова поливаю водой лицо и затылок, будто эта вода способна смыть мучительные мысли, терзающие мой разум. В запотевшем зеркале вижу свое отражение, но кажется, что это кто-то другой.

Дыхание становится прерывистым, словно я заперт в коконе из тревоги и страха, не в силах выбраться. В груди давит, будто кто-то медленно закручивает винтовые тиски. Живот сводит спазмом, тошнота подступает к горлу. С трудом сдерживаю рвотные позывы. Каждая мышца в теле натянута до предела, готовая вот-вот разорваться.

Мне необходимо успокоиться, вырваться из этого панического состояния, пока оно окончательно не поглотило меня. Спустя несколько минут, которые тянутся словно вечность, ко мне возвращается относительное спокойствие. Открываю глаза и снова смотрю в зеркало: отражение все еще дрожит вместе со мной,