Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 3

— Течёшь от меня, сучка? — пытается просунуть ладонь между ног, но Верка сжимает колени.

— Ладно, завтра продолжим укрощение строптивой, — довольно ухмыляется Кравчук. — Подмойся там, надушись, подготовься как следует. Трахну так, как Королю твоему и не снилось. А будет спрашивать кто про Димона, скажи, что Королев в Москву подался на заработки. А тебя оставил, потому как с блядью какой-то сисястой затусил.

Верка не помнит, как выходит из машины и идет до подъезда. На автомате минует вслепую восемь ступеней мимо колясочной, где вечно не горит свет. Кто-то постоянно выкручивает лампочки, стоит поставить утром новую — к вечеру исчезнет.

Заходит в лифт и жмет шестой. И только когда створки, скрипя, захлопываются, она сползает по стенке на пол и орет. Открывает как рыба рот и кричит каким-то жутким, совершенно беззвучным образом за гранью отчаянья. Наверно так звучит последний ультразвуковой плач умирающего кита, выброшенного на сушу.

* * *

На своем этаже, не в силах подняться, ползет на четвереньках до двери и замирает на протертом коврике.

Ей девятнадцать и ее жизнь кончилась, едва начавшись…. Слез уже нет, как нет и чувств. Димкин труп на окровавленном асфальте заброшенного полигона ДОСААФ и растекающееся вокруг него море крови…

«Верунчик, мы быстро, смотаемся на стрелку, а после я уже столик в ресторане заказал. Там ничего серьезного — у кого-то из частников вопрос возник. Шланг сказал херня-вопрос, но хотят с главным перетереть». Вера усмехается, от горечи кривя рот в жуткой ухмылке. Теперь-то она знает, почему Серый заработал свою кликуху, вкусила всю глубину пресловутого шланга. Во рту мерзко, точно жевала горелую резину — сперма, гарь сожжённого трупа, слезы об убитой любви и так бездарно просранной жизни…

Адски хочется курить — Верка озирается и с ужасом понимает, что сумочка от Диор осталась в мерседесе Димона — теперь уже Серегином трофее, как и она сама.

— А думала, хуже некуда, оху… — не успевает договорить, как обитая местами порванным дерматином дверь в квартиру распахивается, больно ударяя в спину.

— Гляньте на нее, набухалась так, что в дом зайти не может! Вся в отца! — орет полная женщина в обтягивающих леопардовых лосинах и длинной футболке — Верина мать.

— Нюр, ну ты чего, не кипятись! — с трудом выговаривая слова, в узком коридоре цепляется за стенку мужик. — Ну, выпил малька в пятницу с мужиками после работы, с кем не бывает…

— Мне почем знать с кем не бывает? С тобой алкашом, вот бывает постоянно! То пятница, то аванс, то рыбалка, то день граненого стакана. Угораздило ж за тебя выйти! А ведь было из кого выбрать! Была бы щас женой директора ресторана. Уж он-то бухой на коврике не валяется!

— Не, он мордой в салат падает, — Веркин отец пьяно хихикает, чем злит жену еще больше. Вера молча сидит у дверей, безразличная к привычным сценам. Мать, не глядя, переступает через нее, бросая:

— Видеть вас обоих не могу, пьянь подзаборная. Если б не мои старания — давно бы по помойкам бомжевали, а эта — на трассе работала. У сестры переночую!

Так и не взглянув на дочь, женщина нервно жмёт кнопку лифта, буквально впрыгивает внутрь и оставляет Верку с отцом у распахнутых дверей квартиры.

Мужчина, с трудом сохраняя равновесие, садится на корточки и тянет девушку за руку:

— Давай, доча, чуть-чуть осталось, только порожек переползти, и ты дома…. А на мамку не серчай — она в сердцах. Так-то баба душевная, котлет вон нажарила. Будешь?

Вера мотает головой так долго и интенсивно, что перед глазами мельтешат цветные круги, сливаясь в единое пятно, но все-таки встает и идет на кухню, то ли опираясь на отца, то ли помогая ему не упасть. Благо, идти недалеко. В их двушке-распашонке кухня прямо напротив входа. Пахнет едой, перегаром и скандалом. На полу осколки разбитой тарелки, в мусорке бутылка из-под спирта «Рояль». От вида сожженных до черноты котлет становится тошно. В ноздри бьет запах гари, той, что осталась на плацу, где облитый бензином полыхал Димон. Верка кидается к окну, пытается открыть все еще заклеенные газетой и законопаченные с зимы окна, но только ломает ноготь, материться и падает на табуретку у подоконника. В пепельнице бычки отцовской «примы» — все как один скуренные подчистую. А ей жизненно нужно чем-то заглушить ту дрянь, что прилипла к небу, засела на языке и никак не хочет стираться.

— Па, сигареты есть? — Веркина мать не знает, что та курит. Другое дело батя. Но сейчас пьяный в дупель Сергей Федорович Смирнов хлопает себя по растянутым треникам, ощупывает провисающую до груди майку-«алкоголичку» и разочарованно разводит руками:

— Нету, доча. Но твой папка запасливый, — бахается на пол и ползет на коленях к пеналу в углу, отдирает нижний декоративный цоколь и шарит впотьмах рукой. — Ты Нюрке только не говори, что я у ней под носом заначку храню. Взбеситься баба, и такой тайник отличный пропадет.

В руках отца две пятитысячные купюры:

— Гуляем на все, Веруня! — не вставая с колен мужчина подползает и кладет смятые деньги ей на колени. Вера только сейчас замечает — чулки порвались, а ноги в ссадинах. Снизу вверх смотрят на нее слезящиеся глаза, а заскорузлые грубые отцовские ладони гладят ее сжатые кулаки. — Доча, у тебя все хорошо, а?

В пьяном голосе искренняя забота, от которой сейчас тошно и больно, но отец не отстает. Встает, качаясь, треплет по волосам и бормочет невнятной скороговоркой:

— Если чо, ты мне скажи. Я Димону твоему покажу, как девочку мою обижать. Ты не гляди, что я старый уже — еще ого-го какой. Любому молодому фору дам. Ты ж моя дочура, мой Верунок….

На мгновение Вера льнет к отцовской груди, позволяет себя приласкать, вдыхает знакомый запах, но дергается, понимая — ей хочется не жалости. Хочется сдохнуть.

Сжимает в ладони деньги и молча идет к двери.

— Пивка на утро на опохмел купи, — бросает в спину отец, поддевая двумя пальцами котлету со сковороды и отправляя в рот.

* * *

В лифте Верка ловит себя на мысли — нажать на последний девятый. Дверь на крышу выбита, болтается на одной петле. На прошлой неделе они с Димоном там провожали закат. Короля потянуло на романтику — вытащил ее вместо кабака под звезды. Кажется, это был самый счастливый день в жизни: теплый битум под