Малыш для наемников - Криста Вулф Страница 29

А еще были эти поцелуи — такие проникновенные и безупречные. В отражении пламени свечей в их обезумевших от похоти глазах читалось не только сексуальное возбуждение: там было и обещание чего-то большего. Чего-то глубокого, значимого — чувств, которые связывали нас на совершенно иных уровнях, нежели просто физическом, потому что к тому моменту, когда каждый из них взял меня, я чувствовала духовную связь со всеми тремя.

Джошуа вошел в меня последним, погружаясь с медленным, прекрасным благоговением; я поглаживала его твердые руки по обе стороны от себя, пока его губы нежно касались моих, а ресницы трепетали о мои.

Мммммм…

Его длинное, жилистое тело так идеально прилегало к моему, словно мы были отлиты в дополняющих друг друга формах — созданы исключительно ради этой связи, именно в этот момент времени.

Мы кончили вместе — он и я, извиваясь и сплетаясь телами, чтобы выжать каждую последнюю каплю взаимного удовольствия. Джошуа глубоко целовал меня, пока мои внутренности сжимались вокруг его пульсирующего члена, выдаивая из него все, что он мог мне отдать.

Когда все закончилось, я заметила, что Коул и Эван уже ушли: они оставили нас вдвоем, чтобы мы натянули на наши обнаженные тела простыни и одеяла и, обнявшись, уснули под убаюкивающий стук дождя.

Так мы и сделали.

Прошли блаженные часы, и я несколько раз просыпалась от успокаивающего ощущения крепко обнимающей меня руки Джошуа; мне нравилось перекидывать ногу через его ноги и крепко их сжимать — было безумно приятно чувствовать, как он прижимается ко мне сзади.

Но потом, где-то в самой темной части ночи… я перевернулась и обнаружила, что его нет.

— Джошуа?

Я, честно говоря, не ожидала ответа: находясь в полусне, я сонно предположила, что он просто вернулся в свою кровать. Но тут я увидела, что он сидит в кресле на другом конце комнаты, погруженный в свои мысли, словно в трансе.

— Эй… — позвала я, на этот раз чуть яснее. — Ты в порядке?

Он надел боксеры и футболку; глядя в пустоту залитого дождем окна, он рассеянно поигрывал маленьким кожаным пятиугольником на шее.

— Я в порядке, — наконец произнес он; его взгляд прояснился, когда он повернулся ко мне. — Извини, Куинн. Я не хотел тебя будить. Я просто…

— Ничего страшного, — улыбнулась я, откидывая одеяло. — Просто… иди в постель.

В конце концов он встал и снова сел на край кровати; он даже попытался улыбнуться, но его глаза… что ж, его глаза говорили о совершенно ином.

— Джошуа, что случилось?

Он снова отрицательно покачал головой; снова попытался убедить меня, что все в порядке — однако на этот раз его объяснения звучали неубедительно.

— Снова кошмар? — осторожно спросила я.

Он закрыл глаза на долгое, мрачное мгновение, а затем медленно их открыл и, наконец, кивнул.

— Забудь о них, — улыбнулась я. — Кошмары — это просто хрень, которую мозг придумывает, чтобы…

— Только не этот, — перебил он меня, не задумываясь.

Его красивое лицо выглядело нехарактерно мрачным и было искажено чем-то, что было похоже на…

Боль.

Мое сердце сжалось, но я сочла, что разумнее будет промолчать. Вместо лишних слов я придвинулась к нему и обняла со спины.

О боже мой…

Тело Джошуа под моими руками было жестким и непреклонным; я крепко обнимала его несколько минут в абсолютной тишине, прижавшись щекой к его широкой спине. Я не была уверена, что он вообще что-то скажет, да он и не должен был. Но связь между нами теперь была гораздо больше, чем просто физическая, я это чувствовала. И в глубине души я знала, что он тоже это чувствует.

— Это случилось в последний месяц моей последней командировки, — наконец произнес он; его голос звучал отстраненно и словно издалека. — Я бы хотел, чтобы этого не было. Я бы хотел все изменить…

Он почти полностью сломался, и его спина изогнулась — не хватало только слез.

— Что именно? — мягко подтолкнула я его. — Что бы ты хотел изменить?

Джошуа наконец повернулся ко мне; его глаза остекленели, а голос дрогнул, когда он произнес одно-единственное слово:

— Тикрит.

Двадцать шесть

ДЖОШУА

Футбольный мяч перелетел через стену где-то ночью; он был старым, потертым и грязным, но заигранным до такой степени, что было ясно: это чье-то самое ценное сокровище.

Мальчишка, которому он принадлежал, пробрался на базу на рассвете.

Время от времени принимать у себя местных жителей Тикрита не было чем-то необычным, а мальчишка был совсем юным — лет девяти, может, десяти. У него была самая густая копна темных волос, какую я когда-либо видел, и улыбка, сияющая сквозь слои грязи и пыли на его загорелом лице.

Я нашел его возле стены, недалеко от того места, куда упал мяч: он в отчаянии, почти в панике, обшаривал кусты и заросли перекати-поля. Но ту улыбку, которую он подарил мне, когда я достал мяч из-за спины, я не забуду никогда.

Никогда.

Я бросил мяч ему: вместо того чтобы поймать его руками, он принял его на грудь и начал выделывать безумные трюки. Он чеканил его ногами, коленями, отбивал головой; каким-то чудом он подбросил его двумя ногами за спину, а затем отбил пяткой вверх — легко и непринужденно, даже не глядя.

С этим мячом пацан был просто чертовым волшебником, а я — его широко улыбающимся, восхищенным зрителем. В конце концов я отложил винтовку и нарисовал палкой на песке грубые очертания ворот.

Его улыбка стала еще шире; в пурпурно-оранжевом свете восходящего солнца он буквально лучился от счастья.

Мы играли вместе, он и я — двое незнакомцев, не сказавших друг другу ни слова, но наладивших контакт на уровне, где слова не нужны. Там были веселье, смех, мимолетная вспышка счастья и ликования на фоне бедности, неопределенности и отчаяния.

К тому времени я уже долго служил и многое повидал; мало что из этого было хорошим, и уж точно ничего не было таким же чистым, как этот момент. Ничто так не отражало простую невинность и неподдельную радость мальчишки, взрослого мужчины и потрепанного футбольного мяча.

И пацан был чертовски хорош: он обводил меня раз за разом, пробрасывал мяч мне между ног или уклонялся всякий раз, когда я пытался его отобрать. А когда наступала