Не отпускай меня... - Елена Алексеевна Шолохова Страница 29

Но он сам поднял руку и достал откуда-то сверху ковш. Протянул мне.

— Польешь?

Я таращилась на него во все глаза, затем до меня наконец дошло и я, сглотнув, кивнула.

Кран был крохотный и расположен низко, там, как ни корячься, только руки можно помыть. А ему, видимо, хотелось ополоснуть шею и затылок, потому что он взялся руками за борта раковины и наклонился пониже.

Я набрала в ковш воды.

— Она очень холодная, — предупредила я и вылила ему сзади на шею всю воду.

— Еще, — не поднимаясь, сказал он. Я повторила.

Он немного приподнялся и несколько раз плеснул себе в лицо и на грудь. Потом выпрямился, повернувшись ко мне, и стал обтираться. А я, как дурочка, переминалась с ноги на ногу с этим ковшиком в руке, гадая, куда его деть. На Лёшу я не смотрела, отвернула голову вправо. Мне и так-то неловко было находиться с ним настолько близко, а он еще и полураздетый.

Он сам забрал у меня ковш и куда-то сунул его, я не видела. Смерил меня с головы до ног. И вышел из кухни, не сказав ни слова.

Потом мы пили чай. Я снова накрыла на стол. Правда, кроме баранок у нас ничего не осталось. Алексей с Надеждой Ивановной переговаривались, а я сидела-молчала, как кол проглотила. Грела руки об кружку.

— А мы тебя только в пятницу ждали. Врач Зое сказал, что в пятницу тебя выпишут...

— Да там парень знакомый сегодня выписался. Он сам из Усть-Илимска. За ним брательник приехал, предложил и меня домой закинуть, им по пути.

— А ничего, что так рано? Не скажется на здоровье? Может, нельзя было раньше времени?

— Мам, ну что там за два дня поменялось бы? Всё нормально со мной. И мне там уже невмоготу было.

— Ты устал с дороги, наверное? Завтра мы с Зоенькой напечем пирогов, а вечером банный день устроим. Колю позовем. Попаримся. А сейчас, дети мои, пойдемте уже спать. Ночь совсем.

И тут до меня дошло, что спать мне больше негде. Все это время я занимала его комнату и его кровать. В другой жила Надежда Ивановна. Я запаниковала пуще прежнего.

— Койка у Алеши, конечно, узковата для двоих, но в тесноте, да не обиде. Правда?

Мы с ним помогли Надежде Ивановне дойти до ее кровати, потом она нас выпроводила.

— Всё, всё, идите, дальше я сама. Не совсем уж я такая немощная. А вам, знаю, хочется побыть наконец вдвоем.

Я замялась на месте. Честно, готова была уже сказать правду, потому что меня аж затрясло. Но тут он приобнял меня за плечи и настойчиво потянул к своей комнате. Шел он медленно, слегка прихрамывая, но держал меня крепко.

— Что встала? Идем, невеста, — еле слышно процедил он.

На дрожащих ногах я зашла с ним в комнату, к которой успела уже привыкнуть как к своей и которая в эту минуту наводила на меня чуть ли не ужас. Меня ведь даже вот так, как он, за плечи никто не обнимал никогда. И ни с одним мужчиной я не оставалась наедине. И там, где его пальцы сжимали мое плечо, я чувствовала жар, даже сквозь ткань футболки. А он чувствовал, как меня потряхивает.

Как только он затворил за нами дверь, спросил:

— Чего дрожишь как овечий хвост?

— Я ни за что не лягу с тобой в одну кровать! — выпалила я.

Алексей выпустил меня, и я сразу от него отскочила. Он остановился у двери. Скрестив руки на груди, обвел меня взглядом, будто прицениваясь, потом усмехнулся:

— А с кем же ты ляжешь в одну кровать? С матерью?

Он отошел от двери и сделал шаг в мою сторону.

Тогда я отступила назад, но почти сразу уперлась спиной в шкаф.

— Я вот на стуле посижу подремлю, — указала я рукой в сторону.

— Ты же сама навязалась мне в невесты. А теперь даешь заднюю? — придвинулся он еще ближе. Я нечаянно опустила глаза на его грудь и ни к селу ни к городу вдруг вспомнила, как он зажал меня тогда в сарае.

— Я уйду... уеду, — сказала я, облизнув пересохшие губы. — Просто сейчас ночь, но могу прямо завтра с утра. Ты сам что-нибудь скажи Надежде Ивановне.

— Не, ну ты нормально придумала, — хмыкнул он. — Ты тут нагородила всем с три короба, а я теперь за тебя отдувайся?

Я растерянно смотрела на него. Что мне тогда ей завтра говорить? Сам же не хотел, чтобы я призналась. А он тем временем, стоя прямо передо мной, преспокойно стал расстёгивать ремень на брюках. Был порыв броситься прочь, но я не двинулась с места, только отвернула пылающее лицо к окну, говоря себе: «Зоя, успокойся. При маме он тебя не тронет. А завтра утром будет видно».

Потом он подался ко мне, и я чуть было не взмолилась: "Не надо! Не трогай меня!". Но он всего лишь небрежно отодвинул меня вбок, вовсе не собираясь меня трогать. Раскрыл дверцу шкафа и что-то оттуда достал. Слава богу, что я ничего сказать не успела! А то был бы жуткий конфуз. Наверняка он ляпнул бы что-нибудь грубое в духе: "Да кому ты нужна тебя трогать?". Ну или обсмеял бы меня. Он и так это "невеста" произнес с издевкой.

Я все-таки осмелилась снова на него взглянуть и увидела, что он расстелил на полу тонкое одеяло, еще одно просто кинул сверху. И штаны он не снял, только ремень распустил и вынул из шлевок.

Затем погасил свет, и мы оба оказались в кромешной темноте, пока глаза мало-мальски не привыкли. Вместо того, чтобы успокоиться, я, наоборот, еще сильнее занервничала. Мне казалось, в темноте я его присутствие ощущала еще острее. Практически осязала кожей.

Уже лежа на полу, он сказал:

— Тебя никто не гонит. Живи пока, невеста. И спи давай, не стой над душой.

34

Ночь была пыткой! Сначала я лежала в темноте, почти не дыша, и боялась даже пошевелиться. Прислушивалась к его дыханию и ждала, когда он уснет, чтобы самой хоть мало-мальски расслабиться. А он всё никак не засыпал, вздыхал, ворочался. Но это еще полбеды.

Из-за сильного волнения у меня вдруг стало крутить и распирать в животе. Так у меня порой бывает, когда я на нервах, но сейчас это было настолько не вовремя, что хуже представить невозможно. Господи, я вздохнуть-то стеснялась, а тут вдруг в ночной тишине раздалось утробное