Прости меня, отец - Эрика Джейден Страница 26

В БДСМ есть правила, есть стоп-слова. Но у нас не было ничего из этого, ни стоп-слов, ни правил, ни даже ухода. Сара в этом не нуждалась. Ее боль была заботой о ней. Ей это было нужно, чтобы выжить, точно так же, как мне нужно было причинять боль, чтобы справиться. Думаю, именно поэтому она стала медсестрой.

Она отдавала мне своё тело, и я мог делать с ним всё, что захочу. Это был мой холст, а шедевры, которые мы создавали вместе, были искусством.

Это укрощало наших демонов, нашу тьму.

В девяноста процентах случаев всё заканчивалось сексом. Сногсшибательным сексом, которого было достаточно, чтобы прикрыть рану, по крайней мере до следующего раза.

Я бы продержался две, может быть, три недели, прежде чем мне пришлось бы снова запереть коробку.

Я должен был убедить свою молодую жену смириться с этим и закрыть на это глаза, как сделала бы Сими. Ей пришлось бы это сделать, у неё не было выбора.

Я почувствовал себя новым человеком, когда взглянул на часы.

Еще один час, чтобы взять себя в руки перед встречей с ДеЛукой и тем приговором, который мой отец и старейшины приготовили для меня.

— Ты думаешь, она не будет против? — спросила Сара.

— Прямо сейчас она ненавидит меня до глубины души, так что… Я не знаю. Но я найду способ заставить ее понять.

— Когда я увижу тебя снова?

— Возможно, через две недели.

— Я приеду к тебе или ты приедешь сюда?

— Я дам тебе знать.

Я слегка улыбнулся ей и вышел.

То, что у нас было, было не любовью, а выживанием. И это было то, что мне всегда было нужно.

Водитель ждал меня перед домом Сары. Высокий мужчина в отглаженном костюме стоял рядом с черным внедорожником, как статуя. Я кивнул ему и забрался на заднее сиденье. Запах холодной кожи и едва уловимый аромат одеколона окутали меня, как старое пальто. Я не стал поддерживать светскую беседу.

Дорога домой заняла чуть меньше часа, и за это время я успел передумать обо всём, о чём не хотел думать. Я надеялся, что успею увидеться с Нонной. Она всегда умела пробиться сквозь шум. Острый язык, ещё более острая мудрость. И я по-прежнему был её любимчиком, сколько бы кузенов ни клялись в обратном.

Затем, сразу за поворотом дороги, идущей в гору, показался он.

Дом моего отца, крепость нашей семьи, стоял, словно высеченный из камня и тени зверь. Особняк возвышался на холме, молчаливый и величественный, словно веками наблюдал за долиной. Три этажа из нагретого солнцем известняка и черепичная крыша глубокого терракотового цвета, которая в сумерках становилась кроваво-красной. Фасад представлял собой сочетание древнеримских линий и деталей в стиле барокко: арочные окна с тёмными ставнями, кованые балконы ручной работы и мраморные статуи, которые стояли вдоль дорожки, словно безмолвные стражи.

Центральный двор был вымощен потрескавшимся гранитом — тем самым, по которому я в детстве гонял на велосипеде, пока кто-нибудь не начинал кричать, что я слишком шумел. Дикий плющ оплетал южное крыло, обвиваясь вокруг колонн, которые стойко противостояли времени. На двойных дубовых дверях, выгоревших на солнце и состарившихся, всё ещё красовался фамильный герб, глубоко вырезанный в дереве, словно предупреждение и одновременно приглашение.

Я знал, что внутри полы будут сверкать чёрным и белым, а под ногами будет раздаваться эхо от шагов по холодному мрамору. Со сводчатых потолков всё ещё будут свисать люстры, похожие на застывший дождь, а картины маслом, на которых были изображены мужчины, похожие на меня, но никогда не улыбавшиеся, будут следить за каждым моим движением.

Я откинулся на спинку сиденья и стал смотреть, как особняк увеличивается в окне. Больше. Тяжелее. Прямо как груз на моих плечах.

Это был не просто дом. Это было поле боя, на котором я вырос.

Мой взгляд упал на большие зловещие окна тёмной комнаты. Я чувствовал, как тени уже пытаются поприветствовать меня дома.

Я выбрался из машины до того, как водитель успел открыть дверь, и тяжесть этого места уже давила мне на грудь. Он бросился назад, чтобы забрать мою сумку, но я почти не заметил этого.

Воздух был густым, тяжёлым от запаха старого камня, пыли и чего-то невысказанного, что, казалось, всегда витало в коридорах. Внутри особняка пахло полированным деревом, натертым воском мрамором и историей, которая отказывалась умирать. С каждым шагом стены, казалось, смыкались вокруг меня. Знакомый и удушающий запах обжигал мои лёгкие. Этот дом всегда так на меня действовал, сдавливая мои рёбра, как тиски.

Мамины каблуки эхом разносились по коридору, резко стуча по итальянской плитке, которая напоминала мне церковные проходы. Она уже была здесь: аромат духов, напряжение, контроль. Она двигалась быстро, но грациозно, её шёлковое платье переливалось на свету, как вода.

Я собралась с духом.

Она обхватила моё лицо своими тонкими руками и коснулась моей щеки двумя привычными поцелуями. Не слишком нежными. Не слишком долгими. Взвешенными. Как всегда.

— С возвращением домой, — сказала она ровным, но напряжённым голосом. — Где твоя новая жена?

— Оставил её в отеле, — ответил я. — Скоро ты с ней познакомишься.

Она слегка фыркнула, выражая нечто среднее между разочарованием и неодобрением. Но уголок её рта едва заметно приподнялся. Я понял этот жест. Она не боялась меня. Она боялась за меня.

Они оба были правы, когда сказали, что Сими была воспитана для меня.

Камилла — нет.

— Как Сара?

— Она передаёт тебе привет.

Мама улыбнулась. Не успел я перевести дух, как раздался голос моей сестры.

— Ну и ну, — сказала она сладким и язвительным тоном, — и где же моя новая невестка, брат?

Я медленно повернулся к ней. Отлично.

— У меня нет на это времени, — сказал я, уже начиная уставать. — Говори, что хочешь, и покончим с этим.

Она подняла руки в притворном жесте капитуляции, но ухмылка на её губах не исчезла. Моя сестра умела обращаться с мужчинами. Одни называли её гадюкой, другие — чёрной вдовой. Тёмные кудри обрамляли её лицо и волнами ниспадали за спину. Её зелёные глаза озорно блестели. Своим языком она могла уговорить мужчину на что угодно или отговорить его от чего угодно.

Она была слишком похожа на Лори. От одной этой мысли мне становилось не по себе.

— Только тебе сходит с рук такое дерьмо, — сказала