Бывшие. Скандальная беременность - Марьяна Громова Страница 24

— Что?

Усмехаюсь.

Прикалывается надо мной!

— Ты ж говорила, что у тебя такие таблетки крутые, что это в принципе невозможно!

— Ну, а вот оказалось, что возможно…

Что, правда?

Правда!

— Обалдеть!

— Больше ничего не скажешь?

Да я как-то даже не знаю, что и сказать…

29 глава. Мужское решение

— А-а-а-а! Да ты просто прикалываешься надо мной! Шутишь! — внезапно говорит он. И смеется. Ну, смех получается так себе, на троечку. Явно нерадостный. — Мы до развода, помнится, жили с тобой и не предохранялись! И много лет ничего не случалось!

Да, он прав. Более того, было время, лет в тридцать шесть-тридцать семь, когда я прямо-таки мечтала о дочке. Даже в больницу обращалась. И мне там поставили диагноз — вторичное бесплодие. И мы, действительно, не предохранялись последние года три совместной жизни. Ну, а смысл, если забеременеть было невозможно, а в плане здоровья я ему доверяла? Думала, что мой Макс мне точно не изменит и заразу в дом не принесет…

А тут вот! Мистика прямо какая-то! Или наоборот… Божье благословение? Я ведь и таблетки пила… Уж не знаю, зачем, если уверена была в том, что невозможно залететь… Из какой-то вредности что ли! Мол, вот Катя аборт сделала, а я — такая умная и взрослая женщина — заранее обо всем позабочусь. На всякий случай.

Позаботилась.

Опять же мои таблетки, кстати, врачом назначенные, регилируют менструальный цикл (ну, в смысле, должны были регулировать!) и даже убирают некоторые неприятные симптомы приближающейся старости! Так что я думала, что у меня всё под контролем и я обо всем подумала заранее…

Уж лучше бы Макса презервативами заставила пользоваться

Да я и сама, если честно, была в шоке, когда узнала! А когда стала подозревать, пару недель вообще отмахивалась от этих мыслей — ибо бесплодие же, беременность, в принципе, невозможна. Тот факт, что месячные уже третий месяц не идут списывала на ранний климакс. У моей мамы в сорок девять он случился. У меня вот в сорок семь…

Так я думала. И вот теперь итог.

Два с половиной месяца беременности.

— Там, в сумке моей, в прихожке, фотка с УЗИ. Уже видны очертания человечка, — говорю и горько вздыхаю в конце.

Дергается, чтобы пойти и посмотреть.

Но остается на месте.

— Да я тебе и так верю, — напряженно.

Поворачиваюсь к нему, заглядываю в глаза:

— Что делать, Макс? Что МНЕ делать? — губы трясутся, глаза наливаются слезами.

Обнимает. Укладывает мою голову себе на плечо. Шепчет что-то.

Прислушиваюсь. Не понимаю.

— Что ты там говоришь⁈ — нервно вырываюсь.

Мне сейчас от него нужно мужское решение! Вот просто такое, чтобы железобетонно и мне не осталось выбора! А он тут шепчет!

— Говорю, что не ТЕБЕ что-то делать придется, а НАМ! — вздыхает он.

Так. Ладно.

— Хорошо. Что НАМ делать теперь? — спрашиваю раздраженно.

— Ох, я даже не знаю, — начинает он.

И мне уже, еще до конца не дослушав, хочется поругаться с ним! Хочется сделать ему что-то… Прям вот чтобы плохо было! Потому что он же виноват в этой ситуации! И опять же, он виноват, а мне… Мне решение принимать!

А какое решение может быть в таком-то возрасте? Мне сорок семь! Скоро пятьдесят! Пятьдесят, Господи! Какой ребенок в самом деле? Я же не идиотка!

А он тут «не знает»!

— Вера, я сейчас скажу свое мнение, — вдруг начинает совсем другим тоном. Уверенно и спокойно. Конечно, с чего бы ему не быть спокойным⁈ Это же мне страдать, а не ему! Ему на аборт не идти! — Нет, Вера! Помолчи! Я скажу, а ты потом скажешь!

Поднимает руку, делая мне знак, чтобы молчала. Как собачке какой-то!

А во мне прямо вот буря зарождается! И хочется мне выместить свои боль и гнев на нем! Ну, не на детях же и не на маме! А на ком еще? Только на Максе и остается!

— Ты потом, если хочешь, можешь меня ударить. Если тебе от этого легче станет! — каким-то чудом Фомин читает мои мысли. — Но сначала послушай. Тебе не кажется, Вера, что этот ребенок… Ну, чудо какое-то! Да, у нас уже возраст, да не к месту и не вовремя. Но разве же можно своими руками это чудо…

Он замолкает.

И я молчу.

Нет, во мне все также клокочет и бурлит! Мне все также хочется рыдать! Мне все также горько и больно… Но я молчу и слушаю. Потому что вижу, вот сейчас Макс скажет самое главное.

И он говорит:

— Ребенка мы оставим. ДА, я понимаю, — поднимает руку вверх вновь, чтобы не дать мне себя перебить. Но я и не собираюсь. Сижу и, открыв рот, молчу. — Будет трудно. Но что касается бессонных ночей, гуляния, сидения с ним, я клянусь тебе, я буду всё делать! Что угодно! Ты, если захочешь, можешь на работу выйти! У нас денег на няню хватит! Хоть на две няни! И я буду сидеть! И вообще, что угодно сделаю! Только, прошу тебя, не делай аборт!

И с таким чувством он это говорит, и так у него горят глаза, и… это удивительно видеть, но у моего мужа дрожат руки, когда он взмахивает ими, эмоционально жестикулируя.

Утыкаюсь лбом в его плечо.

— Макс, на меня люди будут пальцем тыкать! Что я, старая бабка, надумала рожать! — реву, размазывая слезы по лицу.

— Пусть только тыкнет кто-то! Пальцы повырву! И ты не старая! Ты у меня молодая и красивая! И вообще самая лучшая, — целует мое заплаканное и некрасивое лицо, зажав его ладонями.

— Да как я буду детям в глаза смотреть…

— Да дети не осудят, Вер! Ну, что ты такое говоришь!

— Мы не осудим! — раздается голос Семёна за дверью.

Дергаюсь, пряча лицо у Макса на груди.

Они там, что, подслушивают?

— Семен, ты обалдел? Какого хрена уши греешь? — кричит Макс.

— Верочка, — за дверью тут же раздается ласковый увещевающий голос матери. — Доченька! Аборт — это ж грех какой! Ты подумай, подумай об этом! Да и что же мы, еще одного ребеночка на ножки не поднимем? Поднимем, правда, Алёнка?

— Вера Ивановна, милая, я тоже вам помогать буду! И запишем вас к моему доктору, которого, помните, вы мне нашли. Она такая душка! Она и поможет, и расскажет…

Макс встает, открывает дверь.

Всё наше семейство, даже с Алёнкой на бабушкиных руках, столпилось за дверью.