Не отпущу - Рика Аста Страница 21

Я убрал руки в карманы и медленно пошел прочь по коридору. Мои шаги эхом отдавались в пустом пространстве. Завтра я пришлю ей цветы. Или книгу. Что угодно, лишь бы она знала: я не ушел. Я здесь. И я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы она сама повернула ключ в замке.

Когда Марта вынесла из комнаты охапку белых лилий и, пряча глаза, положила их на холодный пол коридора прямо к моим ногам, я не взорвался. Охрана, приставленная матерью, заметно напряглась, ожидая, что я сейчас разнесу эту дверь в щепки, вырву замок с мясом и заставлю Лику захлебнуться ароматом этих чертовых цветов. Раньше я бы так и сделал, но сейчас я лишь молча смотрел на раздавленные бутоны. Моя одержимость ею переросла стадию примитивной ярости; она стала чем-то более тонким, въедливым, похожим на неизлечимую болезнь, которая заставляет просчитывать каждый вдох своей жертвы.

Лика хотела чувствовать власть над моим гневом, и я решил дать ей эту иллюзию. Я понял, что мой прямой напор только укрепит её броню, поэтому сменил тактику на тихую, как яд, манипуляцию.

Я намеренно создал вокруг неё вакуум, погрузив в полный информационный голод. Запретил Марте даже упоминать моё имя, стер своё присутствие из её реальности, чтобы тишина начала пугать её сильнее, чем мои тяжелые шаги. Я перестал стоять под её дверью, хотя внутри меня всё выло от желания прижаться лбом к дереву и слушать её дыхание. Вместо этого я окружил её невидимой, безымянной заботой: лично проверял каждое блюдо в её меню и заказывал лучшие мази для её кожи, передавая их через доктора как его собственную инициативу. Я хотел, чтобы она исцелялась за мой счет, но не видела моей тени, заставляя её гадать, куда делся хищник и когда он нанесет следующий удар.

Эта вынужденная дистанция только подпитывала мою болезненную тягу. Я сидел в кабинете этажом ниже, глядя на отсвет её окна на траве, и чувствовал, как меня ломает от невозможности коснуться того самого розового шрама.

Две недели я жил как призрак в собственном доме, наблюдая за ней через экраны и слушая доклады Марты. Я видел, как Лика начала выходить из своей «цитадели», как она осторожно, словно пробуя лед на прочность, прогуливалась по коридорам восточного крыла и даже спускалась в сад. Моя одержимость требовала сорваться, преградить ей путь, вдохнуть запах её кожи, но я держался. Я приучал её к своей невидимости, к тому, что зверь ушел в чащу.

В тот вечер в поместье должен был приехать деловой партнер, один из немногих, кто обладал достаточным весом, чтобы я принимал его лично. Мы расположились в малой гостиной восточного крыла; я выбрал это место намеренно, желая быть ближе к её территории, даже если нас разделяли стены.

Максим Ольшанский в свои сорок пять был воплощением ядовитой элегантности: поджарый хищник с глазами цвета битого бутылочного стекла и сединой, которая лишь подчеркивала его породистую жестокость. Я знал о нем всё. Знал, как он душит конкурентов в портах, знал о его сыне Кирилле — циничном последыше, которого Максим муштровал как цепного пса, и знал о той выжженной пустоте, которую он прятал за своей желчной язвительностью

Его дочь. Мари. Кажется она исчезла, когда ей было всего три. Испарилась из охраняемого особняка средь бела дня. Максим тогда едва не выжег город до основания, вливая миллионы в ищеек и частные армии, но Мари словно стерли из реальности. Эта потеря превратила его из просто жесткого бизнесмена в желчного, язвительного циника, который мстил миру за свою слабость.

Мы сидели в малой гостиной, где тяжелый запах табака мешался с ароматом старой кожи и виски. Ольшанский откинулся на спинку кресла, и в его взгляде, холодном, как арктический лед, сквозило привычное превосходство.

— Твои логистические узлы в северном секторе, Демьян, начинают напоминать дырявое сито, — Максим прищурился, и уголок его губ дернулся в язвительной усмешке. — Ты слишком полагаешься на старые контракты. Мир изменился. Пока ты полируешь свою корону в этом особняке, я забираю подряды на терминалы. Твои акционеры нервничают, и, поверь, у меня хватит терпения дождаться, когда они сами принесут мне твои контрольные пакеты на блюдечке.

Я молча пригубил напиток, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Его манера вести дела через тонкие оскорбления всегда была его коронным приемом.

— Терпение — добродетель тех, кому больше нечего предложить рынку, Максим, — парировал я, не сводя с него глаз. — Ты ловок в перехвате крошек, но я строю фундамент. Терминалы останутся за мной, потому что порты не любят суеты, а ты слишком часто меняешь курс. Твоя фармацевтическая империя дает течи по швам из-за юридических исков, не советовал бы тебе соваться в большую воду, пока не залатаешь собственные дыры.

Мы ещё долго вели переговоры, обсуждая порты и права на них. Ольшанский собирался что-то сказать, его губы уже сложились для очередной ядовитой реплики, но внезапно он замер Его взгляд, направленный за мое плечо в сторону открытой арки коридора, стал неподвижным. Стакан в его руке дрогнул.

Я резко обернулся. В глубине коридора, на границе света и тени, я увидел Лику. Она замерла всего на секунду, её лицо было бледным пятном в полумраке, а глаза — огромными и лихорадочными. Подслушивала. Заметив мой взгляд, она мгновенно отпрянула и скрылась за поворотом, бесшумно, как призрак.

Тишина в гостиной стала звенящей. Ольшанский медленно поставил стакан на стол, его лицо превратилось в непроницаемую маску, но я видел, как побелели его костяшки.

— Кто это был, Демьян? — его голос прозвучал сухо, строго, без тени недавней насмешливости. В нём послышался металл, который он обычно приберегал для приговоров.

Я медленно повернулся к нему, выравнивая дыхание. Внутри меня всё пело от мрачного торжества: я видел, как эта случайная встреча выбила почву у него из-под ног, хотя он и пытался это скрыть.

— Это моя будущая жена, Максим, — ответил я, чеканя каждое слово. — Надеюсь, ты найдешь в себе силы поздравить меня, прежде чем мы вернемся к обсуждению портовых сборов.

— Что ж, поздравляю. Давно пора. — произнес конкурент, вернув себе привычную сталь в голосе. — Но пожалуй, на сегодня все, мне пора.

Ощепенинение настигло меня только тогда, когда Ольшанский ушел. Цвет глаз, разлет бровей, чистая как белый лист биография, которая показалась мне странной с самого начала...

Глава 10

Демьян

— Черт возьми, — выдохнул