Полуночные поцелуи (ЛП) - Бенедикт Жанин Страница 20

С моим печально известным характером шутки плохи, и это не изменилось с моей травмой. Он бормочет что-то себе под нос и убегает прочь.

— Мне жаль, — шепчет Херик через минуту.

Я ворчу и пытаюсь удержаться от того, чтобы не выплеснуть бурлящую внутри меня ярость. Когда я не обращаю на него внимания, он кладет руку мне на плечо и повторяет то же самое.

— По-настоящему, Отис. Мне жаль, что я не заблокировал Дэвидсона.

И мне жаль, что тренер такой придурок, он не говорит, но сообщение понято, подсознательно. Я также вижу это в его глазах. Он просто не может сказать это вслух, боясь, что его подслушают.

— Все в порядке, — мои голосовые связки натягиваются в негодовании. Мои слова звучат грубо, выдавая, насколько я умственно и эмоционально подавлен.

— Это не твоя вина, что я не могу вовремя бросить гребаный мяч.

И хотя я зол из-за его халатности, еще больше меня бесят слова тренера. Они оправданны, если бы за моими выступлениями наблюдали. Но они чрезмерны и жестоки, если смотреть на них с точки зрения перспективы. Отсутствие понимания или намека на сопереживание нюансам моей ситуации делает это более трудным к сдерживанию безумия, которое кипит в моих венах.

Херик не отвечает, прекрасно зная, что его утешение не имеет для меня никакой ценности. Тем не менее, он продолжает держать меня за плечо. Одна только его близость вселяет уверенность. Я вымещаю свои чувства на ноге, потирая и надавливая с намерением оставить синяк, пока туман отчаяния не рассеется из моего сознания. Боль дает мне необходимую концентрацию ума, и через минуту или две я отпускаю Милли со словами «Спасибо» и расслабляюсь.

— Итак… Ты собираешься сказать мне, кто заставил тебя так улыбаться или что? — спрашиваю я Херика, желая отвлечься от темы футбола, пока пытаюсь восстановить свою психику.

Он отрывает взгляд от телефона, прячет его на коленях и подпирает щеку ладонью, брови удивленно взлетают вверх, как будто он не может поверить, что его губы были изогнуты все это время. Он морщится.

— Черт. Даже не осознавал, что улыбаюсь.

— Угу, — я фыркаю, затем шевелю бровями.

— Кто эта цыпочка? Это та девушка, с которой ты встречался на уроке экономики?

Херик качает головой и закусывает губу.

— На самом деле это девушка, с которой я только что познакомился, и я не хотел ничего говорить об этом после того, как ты рассказал мне о… ты знаешь чем.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица в ложном неведении.

— Рассказал тебе о чем?

— Об этой цыпочке Мариам.

— Мириам, как «миркат», — автоматически отвечаю я. Желание пнуть себя становится непреодолимым, когда у Херика появляется самодовольный вид.

— И что ты имеешь в виду, говоря, что не хотел мне ничего говорить из-за нее? Какое она имеет ко всему этому отношение?

— Я не хотел бросать тебе в лицо, что у меня есть девушка, в то время как ты ее потерял, — раньше я ценил его прямоту, но прямо сейчас мне жаль, что он не ходил вокруг да около.

— Я не терял ее, — поправляю я. — Я даже не хотел ее с самого начала. Мы только трахнулись. Это все. Ничего больше.

— Конечно.

— Я не знал… я не знаю, — я стискиваю зубы. Этот разговор определенно не помогает моему психическому состоянию.

— И поэтому ты говоришь о ней каждый раз, когда думаешь, что видишь ее в кампусе, это просто… Что?

Я отвечаю медленно, ломая голову в поисках объяснения. Это удаление.

— Твое удаление очень похоже на одержимость.

Я слишком агрессивно толкаю его плечом, но он отталкивается в ответ. Я прикусываю язык, чтобы не упомянуть, насколько мне наплевать на Мириам или как дрочить на нее две ночи назад было просто потому, что воспоминание о том, что мы делали той ночью, свежо в моей памяти. Я также не признаюсь, что получаю слишком большое удовольствие от дрочки только для того, чтобы лежать в своей постели, все еще возбужденный, все еще злой и еще более ожесточенный, чем раньше.

— Прекрати тянуть время и быстро расскажи мне об этой девушке, с которой ты трахаешься.

— Я не трахаюсь с ней, ну, по крайней мере, пока. Я встретил ее в воскресенье.

— В воскресенье? — ты познакомился с ней три дня назад, и ты уже ведешь себя как подкаблучник? А вы, ребята, называете меня простаком.

Он даже не отрицает этого.

— Братан, она чертовски потрясающая. Великолепная, с телом Барби. И она такая милая, невинная и такая чертовски милая. Немного, э-э, наивная, но это неважно. У меня никогда не было проблем с развращением девушек.

— Любой может быть милым, — я фыркаю. Но только не Мириам. Я сразу же останавливаю этот ход мыслей, боясь, что он выйдет из-под контроля.

— Где ты познакомился с этой девушкой? Я был с тобой большую часть воскресенья.

Он делает глубокий вдох. Когда он говорит, это все размытые слова, все вылетает как вспышка.

— Нет, ты не был. Это было в понедельник. В воскресенье я занимался, пока вы, ребята, ходили на ланч, помните? Я увидел тот твит о собаке, которую Дженнер нашла на вечеринке, поэтому позвонил цыпочке, чтобы она забрала ее. Она пришла с двумя своими друзьями несколько часов спустя, и это была любовь с первого взгляда.

Эта собака… Питбуль принял наш зеленый ковер в гостиной за траву и нагадил на него. Мы все удивленно посмеялись над этим комично интеллигентным происшествием и убрали все без особой суеты. Конечно, позже, когда зловоние продолжало пропитывать нижний этаж дома, я почувствовал раздражение. Это не помешало мне поиграть со щенком, которого Дженнер метко назвала Тинкл, так как его моча продолжала выходить маленькими струйками.

— Черт. Ты хочешь сказать, что встречаешься с владельцем Тинкла?

Херик энергично кивает, к нему возвращается выражение восторга.

— Ее зовут Элиза, и я клянусь гребаным Богом, она идеальна. Я никогда не встречал никого более красивого, более милого, более блять всего. Она — это все.

— Покажи мне фото, — тренер возвращается в центр поля, и я знаю, что примерно через тридцать секунд или минуту он даст свисток, чтобы возобновить тренировку. Херик тоже, и быстрыми пальцами он нажимает на свой экран и показывает мне ее фотографию.

— Она попросила меня сфоткаться, когда я вернул собаку. Разве она не чертовски красивая?

Это фото застает меня врасплох. Во-первых, он абсолютно прав. На самом деле, слово «красивая» подрывает представление о том, насколько она великолепна. Ее лицо чудесно выглядит: большие глаза, высокие скулы, густые брови, пухлые губы и ровные сверкающие зубы. Ее волосы искусно заплетены в замысловатые косы, темно-коричневая кожа чистая и гладкая. Она чертовски сногсшибательна. Это я легко признаю. Сногсшибательный тип — заставь-себя-вести-глупо. Но это объясняет только небольшую часть моего шока. Девушка на переднем плане, хотя и привлекательна, не является причиной того, что мое сердце останавливается.

Нет. Это человек на заднем плане, девушка с такой же красотой, хотя ее красота менее очевидна, более деликатна. Она тихая, требующая пристального внимания, чтобы по-настоящему оценить уникальные линии, сливающиеся воедино и создающие ее великолепные черты. Девушка, которая кажется высокой, несмотря на свои уменьшенные пропорции, с каштановыми волосами, соблазнительными губами, золотистой кожей, изысканно длинными ногами и яркими глазами. Она говорит, частично повернувшись к парню рядом с ней, ее рот открыт, а глаза прищурены от хорошего настроения.

— Кто это? — спросил я. Я указываю на девушку, о которой идет речь.

— Девушка, стоящая за Элизой? — он сосредоточенно щурится еще дюжину секунд.

— Я знаю, что парня звали Джеймс, но другую девушку звали… Черт, я не помню. Она мне не представилась.

Раздается свисток, и Принстон объявляет о возобновлении тренировки.

— Не облажайся, Морган, — рявкает на меня тренер, когда мы с Хериком подбегаем к линии схватки. Затем, обращаясь к остальной команде, он объявляет, какие комбинации мы делаем, описывает все ошибки, которые мы не должны совершать, и делает комплименты нескольким избранным Куинну, Родригесу и Дэвидсону, прежде чем уйти.