Ухожу к бывшей жене - Елена Валерьева Страница 2

Три точки появились почти сразу. Исчезли. Потом опять появились. Потом снова исчезли. Я смотрела на экран так, будто от скорости его ответа зависело, останется ли моя жизнь стоять на месте или сейчас с визгом полетит под откос.

Наконец пришло:

«Я приеду к семи. Нужно лично»

Я перечитала сообщение дважды. Потом ещё раз. И в груди появилось это мерзкое ощущение — словно под рёбра кто-то медленно вставил тонкую холодную спицу.

Что-то было не так. Очень не так. Артём не писал таким тоном, если речь шла о чём-то хорошем. Для хороших вещей у него были смайлики, голосовые, шуточки, мемы, иногда даже цветы. А для плохих, видимо, вот это:

«Нужно лично».

Отлично. Что ж. Лично так лично. Я убрала телефон на подоконник и вдруг с яростью поняла, что если сейчас начну об этом думать, то просто сяду на пол рядом с этой чёртовой духовкой и буду смотреть в одну точку до пенсии.

Поэтому я выбрала старую, проверенную женскую тактику. Сначала — не рухнуть. Потом — всё остальное.

К пяти вечера я была:

уложена,

накрашена,

втиснута в тёмно-синее платье, которое делало из меня женщину, у которой всё если не хорошо, то как минимум дорого,

и уже настолько вымотана, что могла бы заснуть стоя, прислонившись к праздничной нарезке.

Но выглядела я великолепно. Это, пожалуй, одно из самых горьких женских умений — в дни, когда внутри всё вот-вот треснет, снаружи быть особенно красивой.

Первыми пришли мама с букетом и чувством выполненного стратегического плана. Потом Нина с мужем. Потом тётя Лида, которая обняла меня так, словно прощалась навсегда. Потом какие-то дальние знакомые, которых, видимо, тоже всосало маминым гостеприимством. Потом действительно явилась Тамара Сергеевна — в костюме цвета упрёка и с лицом женщины, которую жизнь недостаточно любила, поэтому теперь она сама решила никого не любить.

Она оглядела меня с головы до ног и сказала:

— Ну что ж. Для сорока очень даже.

— Спасибо, — ответила я. — Для вашего характера — тоже.

Мама шикнула. Я улыбнулась. К сорока годам начинаешь понимать, что если не кусать в ответ, тебя будут есть живьём с гарниром.

Нелли пришла в половине восьмого. Красивая, спокойная, в светлом брючном костюме и с коробкой, перевязанной серебристой лентой.

Я ненавидела её не за что-то конкретное. Просто некоторые женщины самим фактом своей безупречности действуют на нервы.

— С днём рождения, Алина, — сказала она очень вежливо.

— Спасибо, Нелли.

— Я ненадолго.

— Мама меня уже морально подготовила.

Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни напряжения. Ничего. Как будто это для меня было странное совпадение, а для неё — просто вечер вторника. От этого мне стало ещё хуже.

Артём к тому времени всё не приехал. Я ловила себя на том, что постоянно смотрю на дверь. Потом злилась на себя за это. Потом снова смотрела.

Гости ели, смеялись, переговаривались, кто-то уже просил включить музыку, Егор носился с псом по коридору, Вика снисходительно принимала комплименты по поводу своего платья так, будто делала всем одолжение.

А я ждала.

И чем дольше ждала, тем яснее понимала: если человек заставляет тебя волноваться в день рождения, особенно в юбилей, это уже не любовь. Это диверсия.

Он приехал, когда на часах было без десяти девять. С букетом. Слишком дорогим, слишком красивым, слишком поздним. И с лицом человека, который не просто опоздал, а шёл сюда через собственную трусость.

Я сразу это увидела. Женщина в сорок вообще многое видит сразу. Просто до этого возраста слишком часто прощает себе нежелание признавать очевидное.

Он вошёл, поцеловал меня в щёку, протянул цветы.

— С днём рождения.

— Спасибо, — ответила я.

Наши глаза встретились. И мне стало по-настоящему страшно. Потому что у человека, который любит тебя, не бывает такого взгляда на твоём празднике. Так не смотрят мужчины, которые собираются вручить серьги. Так смотрят люди, у которых в кармане лежит чужая правда, и они не знают, как засунуть её тебе под рёбра помягче.

— Ты опоздал, — сказала я.

— Знаю.

— Пробки?

— Нет.

И всё. Ни объяснений. Ни попытки перевести в шутку. Ни объятия подольше. Только этот короткий ответ, похожий на треск льда под ногой.

Я почувствовала, как внутри всё медленно собирается в один тугой узел. Но вокруг были люди. Мои гости. Мои дети. Мой чёртов юбилей, который я не отдам ему целиком.

Я взяла бокал, поднялась со своего места и, улыбнувшись так красиво, что сама бы себе поверила, сказала:

— Ну что, раз уж все собрались… давайте выпьем за то, что жизнь после сорока, как нас уверяют, только начинается.

— И очень хотелось бы, чтобы она хотя бы предупредила, в каком именно месте, — вставила Нина.

Гости засмеялись. Напряжение чуть отпустило. Я тоже улыбнулась. И только Артём не улыбнулся. Он смотрел на меня так, словно я уже стояла на краю, а он собирался сейчас не удержать — толкнуть.

Когда первый тост закончился, когда все снова заговорили, потянулись к тарелкам, зашуршали салфетками и зазвенели приборами, я наклонилась к нему и тихо сказала:

— Пойдём на кухню.

Он кивнул.

Мы вышли из-за стола почти одновременно, и почему-то именно в эту секунду я очень ясно поняла одну вещь: из кухни я выйду уже другим человеком.

Не лучше.

Не хуже.

Просто — другим.

На кухне пахло мясом, розами и чем-то ещё. Чем-то очень нехорошим. Я прикрыла дверь не до конца, чтобы не устраивать сцену с закрыванием. Всё ещё соблюдала приличия. Какая трогательная преданность этикету на пороге личной катастрофы. Повернулась к нему.

— Говори.

Он провёл рукой по лицу. Молча. Потом вдохнул. Потом ещё раз. И сказал:

— Алина, я не хотел делать это сегодня.

— Тогда зачем делаешь?

Он посмотрел на стол, на вазу, на нож, на салфетки — куда угодно, только не на меня.

— Потому что тянуть дальше уже нельзя.

Вот после этих слов у меня внутри всё оборвалось окончательно.

Даже странно, как тихо это происходит.

Без грома.

Без музыки.

Без вспышек.

Просто в какой-то момент ты точно знаешь: сейчас тебе сделают очень больно.

— Я тебя слушаю, — сказала я.

И он наконец посмотрел мне в глаза.

Лучше бы не смотрел.

— Я возвращаюсь к Нелли.

На секунду я даже не поняла смысл слов. Они прозвучали слишком