Стирая грани - Хлоя Уолш Страница 15

Все с той ночи, когда меня спасли, оставалось туманным. Я чувствовала онемение.

Снаружи — пустота.

Внутри — смерть.

Врачи говорили, что теперь я свободна. Полицейские сообщили, что хозяин мертв. Его настоящее имя было Эмануэль Топанга. Он «подготавливал» девочек перед тем, как их отправляли работать в гнездо. Я же была его наградой…

Но хозяин не был главным, даже близко не был. Он был лишь мелкой рыбешкой в огромном море коррупции и преступлений.

Детектив Берк сказал, что гнездо уничтожено, а мужчины арестованы. Там нашли еще тринадцать девочек.

Все — в клетках.

Все — на грани смерти.

Ханна тоже была среди них. Теперь ее лечили от обезвоживания организма, хламидиоза и воспаления органов малого таза. Сейчас с ней все в порядке. Три недели назад она вернулась к семье.

А я все еще здесь.

Берк сказал, что мне больше нечего бояться — я в безопасности. Но я не чувствовала ни безопасности, ни облегчения. Я не чувствовала ничего. Потому что их слова ничего не меняли и не отменяли факта произошедшего. Смерть, боль, секс и жестокость — вот чем я жила последние три года.

Врачи по-прежнему не разрешали мне увидеться с Кейдом. Единственного человека, которого я хотела видеть. Единственное, о чем я просила — и даже в этом мне отказывали. Надо отдать должное Анне — она была на моей стороне. Она считала, что встреча с Кейдом пойдет мне на пользу. Но ее начальство боялось, что он станет моим триггером.

По мнению психиатров, занимавшихся моим лечением, «ненормально представлять своего лучшего друга, занимающегося с тобой любовью, пока тебя насилуют». По-моему, ненормально — это когда тебя насилуют.

— Как ты себя чувствуешь, Маккензи? — спросила Анна. Она коснулась волос и неловко улыбнулась. — Ну как, не перебор?

Анна обновила прическу; ее и так выбеленные светлые волосы сияли еще ярче обычного.

— На десять лет моложе, — сказала я, хотя лично мне не зашло. Ей не следовало стремиться быть самой светлой блондинкой из всех. Ей бы благодарить Бога за то, что она родилась рыжей.

Она довольно улыбнулась, а я откинулась на кресле — одна рука на подлокотнике, другая на коленях.

— Как прошла твоя крайняя групповая терапия?

Ужасно. Отвратительно. Я ненавидела это. Я чертовски ненавидела, что меня ежедневно разбирали по косточкам социальные работники и психиатры, которые думают, что знают меня. Ничего они не знают. Как вы можете понять меня? Как прочувствовать ту боль, которую я ношу? Не можете. Никто не может. И никогда не сможет.

— Хорошо.

— А что насчет Эмануэля Топанга? — спросила она. — Ты понимаешь, что он манипулировал тобой? Что это никогда не было твоим выбором?

Я не ненавидела хозяина — и это, видимо, тоже считалось ненормальным. Он был злом. Самым настоящим чудовищем. Я это знала. Но врачи не понимала одного: хозяин защищал меня от остальных. Он держал меня подальше от остальных. Он держал меня подальше от камеры содержания. Он следил, чтобы я была чистой и здоровой — в отличие от других девочек. Их хозяева о них так не заботились…

— Понимаю.

— А твой отец? Как проходят ваши семейные сессии с Митчем?

Папа не мог смотреть мне в глаза. Он знал, что те мужчины делали со мной. Знал, что я позволяла им это.

— Мы стараемся.

— А что с твоими перепадами настроения? — продолжила она. — Как ты себя чувствуешь после нашей прошлой встречи?

— Прекрасно, — сказала я с улыбкой. — Лучше не бывает.

— То есть ты настроена позитивно?

О, да, но я была бы куда «позитивнее», если бы вы выписали меня из этого гребаного заключения. Три года я провела прикованной к кровати, а потом меня «освободили» — и заперли в психиатрической лечебнице.

— Намного позитивнее.

— Что ж, тогда у меня для тебя хорошие новости, — сказала она. — Я одобряю твою выписку. Завтра твой папа может забрать тебя домой.

— Замечательно.

Три месяца. Анна считала, что трех месяцев терапии достаточно, чтобы «починить» меня. Стереть воспоминания. Убрать боль.

Это лишь показывало, как мало она понимала.

Кейд

6 февраля 2006

Сегодня она возвращалась домой.

Мой самый лучший друг, который у меня только был, и которого я считал навсегда потерянным, возвращался ко мне.

— Мне все это не нравится, Кейд, — услышал я голос Эмили, и во мне все разом напряглось. — Какое прелестное совпадение: Маккензи возвращается домой в тот же месяц, когда я должна уехать к отцу в другой штат.

— Вау, — саркастично пробормотал я. — Уверен, врачи в больнице специально подгадали ее выписку под график опеки твоих родителей. Давай, не смеши меня, Эмс.

Я стоял на нашем заднем дворе, изо всех сил стараясь держать себя в руках, но чем дольше я продолжал диалог с Эмили, тем сильнее во мне закипала ярость.

— Я не была слепой, — резко ответила она. — Я помню, что ты к ней чувствовал и как на нее смотрел…

— Маккензи возвращается домой, Эмс, — прорычал я в трубку, агрессивно проводя рукой по волосам. — Черт возьми, моя лучшая подруга наконец-то жива и дома, а ты сейчас на полном серьезе разыгрываешь сцену ревнивой девушки?

— Твоя сводная сестра, — язвительно поправила Эмили. — Маккензи теперь твоя сводная сестра, Кейд.

— Именно, — процедил я. — Так что угомонись и не будь такой параноидальной.

— Это не паранойя, когда девушка, по которой мой парень убивался три года, внезапно возвращается и собирается жить с ним.

— Ты на что намекаешь, Эмс? — потребовал я. — Ты мне не доверяешь?

— Я не доверяю ей, — протянула Эмили. — Ты же в курсе, что сделала ее мать…

— Нет, мы не будем снова возвращаться к этой теме, Эмили. Маккензи — не Ди.

Я нажал «завершить вызов», не дав ей ответить, и убрал телефон в карман.

Поднявшись по лестнице, я зашел в ванную. Захлопнул дверь и уперся лбом в деревянную раму.

— Блять… — прошипел я, сжимая кулаки.

Все было пиздец как плохо. Это вроде как должно было быть самым счастливым временем. Я не должен чувствовать