Обидный проигрыш - Дебора Феррайоло Страница 15

Напряжение между мной и ним никуда не делось. Мы не разговариваем, не смотрим друг на друга слишком долго, но мы оба его чувствуем.

Час спустя я громлю Дориана в бильярд, и он настаивает на реванше.

Он наклоняется для начального удара. Удар идеален. Шары разлетаются во все стороны, два замирают в дальнем углу, а один залетает в лузу.

— Вы с Картером нормально ладите? — вдруг спрашивает он, поднимая на меня взгляд.

Мое сердце пропускает удар. Я стараюсь скрыть реакцию, хватаю мел и с напускным спокойствием натираю кий. Но внутри меня… катастрофа.

Если бы он только знал, что было в ванной. Если бы знал, что творится во мне прямо сейчас.

Я глубоко вдыхаю, заставляя себя не оборачиваться на Картера в другом конце комнаты. Потому что знаю: если обернусь, поймаю на себе его взгляд.

— Пытаемся вести себя цивилизованно, — отвечаю я, готовясь к удару. Бью по шару, и тот катится в противоположную сторону, ставя под сомнение мою ложь. — На самом деле, пока мы убирались, мы обсуждали мальчишник и девичник.

Дориан смотрит на меня с облегчением. — Вам не обязательно становиться друзьями, но моя жизнь стала бы намного проще, если бы вы смогли просто мирно сосуществовать.

Я выдавливаю улыбку. — Обещаю, я сделаю всё, что в моих силах.

— Отлично. Это всё, о чем я прошу.

Незадолго до полуночи я решаю перейти на воду.

Я выпила два коктейля, может, два с половиной, учитывая, каким крепким был второй, но я не хочу терять контроль над тем, что происходит (или не происходит) с Картером.

Правда? Я надеюсь, что что-то произойдет.

Картер может быть сто раз прав: это плохая идея, но после того, что случилось между нами раньше, я чувствую, что должна довести дело до конца.

Как эксперимент. Во имя науки, разумеется.

Я возвращаюсь на кухню и наполняю стакан льдом и холодной водой из диспенсера холодильника. Но на самом деле мне нужен ледяной душ. Тупая боль между бедер становится невыносимой, кажется, у меня женский эквивалент «синих яиц».

И тут — будто судьба решила надо мной поиздеваться — причина моей фрустрации заходит на кухню и с обезоруживающей непринужденностью опирается на стойку рядом со мной. Но в нем самом нет ничего естественного.

Ни в его парфюме.

Ни в том, как его присутствие сбивает мой сердечный ритм.

Ни в обжигающем воспоминании о ванной.

Я сжимаю стакан руками и пристально смотрю на воду.

Игнорируй его. Просто игнорируй.

— Думаешь обо мне? — спрашивает он, легонько толкая меня локтем в бок.

Я поворачиваюсь к нему. Его глаза цвета расплавленного шоколада смотрят так, будто он уже знает ответ. Его капризные губы так соблазнительны, что это должно быть незаконно. Он как секретный код, перед которым невозможно устоять. Один из тех, что пытаешься разгадать, зная, что ответ тебя погубит.

Не отвечай, Лейла.

Вместо этого мой инстинкт, гордость и эго заставляют меня выдать самое очевидное и предсказуемое: — Я о тебе вообще не думаю.

Его рот изгибается в насмешливой улыбке. — Ты снова лжешь.

И он прав.

Он оборачивается проверить, не смотрит ли кто на нас, и я делаю то же самое. Все перед телевизором, сосредоточены на ожидании отсчета до Нового года. Никто не обращает на нас внимания. Но я чувствую, как меняется воздух, чувствую реакцию своего тела еще до того, как Картер что-то предпримет.

— Хочешь, я подброшу тебя домой попозже? — спрашивает он с напускным безразличием.

Я выгибаю бровь, поднося стакан к губам. — Это чтобы закончить то, что ты начал?

Я делаю глоток воды и смотрю на него поверх края, ожидая реакции.

Картер сохраняет идеальное «покерное лицо», но я вижу искру веселья в его темных глазах.

— Возможно, — говорит он.

— Если тебе не интересно, я всегда могу поехать к себе и закончить сама.

Его ноздри расширяются, он меняет позу — явно задет за живое.

Вот оно. Момент, когда я поймала его на крючок. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не любит провокации, особенно когда не контролирует ситуацию. Раньше я поддразнивала его проще. Теперь мы на новом уровне. И раз я нервничаю, справедливо, чтобы и он понервничал тоже.

— Мне интересно, чтобы это произошло в моей постели, — его слова звучат шепотом, который обжигает кожу.

Проклятье!

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, но желание между моих ног слишком осязаемо, чтобы его игнорировать.

— Ты этого хочешь? — я наклоняю голову, изучая его. — Раньше ты не казался таким уж уверенным.

Его челюсть напрягается. Искра в глазах превращается в пламя.

— О, еще как хочу.

Я заставила его признаться, так что, полагаю, я победила.

Начинается обратный отсчет. Все подхватывают хором.

Десять. Девять. Восемь.

Мы с Картером не сдвигаемся ни на миллиметр. Его глаза прикованы к моим.

Семь. Шесть. Пять.

Воздух между нами наэлектризован, заряжен, готов взорваться.

Четыре. Три. Два. Один.

Звуки аплодисментов, криков и звон бокалов наполняют комнату, но единственное, о чем я могу думать — это то, что хочу снова поцеловать Картера.

Он двигается первым. Приближается и в мгновение ока обнимает меня, окутывая своим теплом и мощью мышц. Издалека этот жест может показаться платоническим, но это не так.

Потому что я его чувствую.

Чувствую его тело, прижатое к моему, свое слишком сильно бьющееся сердце, его руки, скользящие вниз, пользуясь стратегически выгодным положением.

Мое дыхание перехватывает. Его губы совсем рядом с моим ухом, его голос — шепот, предназначенный только мне.

Затем его руки нехотя отстраняются. — Возможно, сейчас мне стоит сдержаться, но позже я этого делать не стану.

И в этот момент я понимаю, что я попала.

7 — Передоз желания

Ожидаемое значение — сумма, которую в среднем ожидают получить, если сделать определённый ход.

Огни автомагистрали проносятся мимо, пока я то скрещиваю, то вытягиваю ноги на пассажирском сиденье машины Картера — я так нервничаю, что не могу усидеть на месте.

Он сжимает руль крепкой, почти яростной хваткой.

Мы напряжены. Оба.

Попытки завязать разговор сведены к минимуму, потому что ни один из нас не в состоянии сформулировать связную фразу.

Да и вообще, зачем?

Мы знаем, что сейчас произойдет. И все же никто из нас не решается произнести это вслух.

Может быть, потому что слова сделают всё слишком реальным, или потому что мы