Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева Страница 14

Разве я не в своём праве?..

В своём.

И, раз уж так…

Решения приняты, дороги выбраны, а назад всё равно не свернуть.

Хотя, учитывая, что путь предстоял нам неблизкий, а мы и без того в дороге уже несколько часов, кое-куда свернуть всё же пришлось.

— Поедим, — заключил уже вслух, останавливая машину перед придорожным кафе.

Алия подняла на меня взгляд. Усталый. Настороженный.

— Фархат спит, — тихо произнесла.

— Тогда подождём, — бросил встречно. — Когда проснётся. На ближайшие сто километров годных мест больше нет.

Ответ не стал ждать. Вышел из машины. Хотя и тогда прекрасно заметил, как она колеблется, как внутри неё идёт борьба — тянуть время или подчиниться. В итоге она наклонилась к ребёнку, осторожно коснулась его щеки и что-то коротко прошептала.

Когда-то я бы многое отдал, чтобы на это смотреть…

Теперь же не знал, кого из нас двоих презирал больше. Её. За предательство. Или же себя. За проявленную слабость.

Я не должен был ей позволять опять вить из меня верёвки.

Но...

Вот она. Тут. Снова травила мою кровь и мутила рассудок, пока повторно что-то нашёптывала на ушко сыну. Вскоре Фархат открыл глаза. А я всё это время смотрел на них и думал о том, что как бы ни бесила меня его мать, как бы ни злила её ложь, одно было совершенно ясно: это уже не прошлое, это наша новая реальность. И придётся считаться с ней. Всем.

Кафе оказалось простым. Деревянные столы, запах жареного мяса, свежего хлеба и крепкого чая. Ничего лишнего. Такие места я всегда уважал за то, что здесь не задают вопросов и не смотрят в душу. Просто кормят.

Я выбрал дальний столик у окна, спиной к залу. Чтобы никто не заглядывал в лицо Алие. Чтобы не ловил её чужими взглядами. Чтобы сын мог есть спокойно, а не под прицелом любопытства. В этот момент мне было важно одно: не устроить здесь цирк. Не дать ей ни малейшего шанса превратить всё в спектакль, как она умеет, как то уже случалось недавно.

Фархат всё ещё держался за руку матери, будто это была единственная опора в мире. Я поймал себя на том, что смотрю на его пальцы. Маленькие, но крепкие. Так держатся дети, которые уже знают: мир может быть небезопасным. И если ты отпустишь, тебя унесёт.

Алия посадила его ближе к себе, почти заслоняя. Делала это автоматически. Инстинктивно. Как кошка, которая прикрывает котёнка всем телом, даже когда никого нет.

Я молча снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел напротив так, чтобы видеть их обоих. Не давить. Не нависать. Но и не отдавать инициативу.

— Что будешь есть? — спросил я сына, глядя на него, а не на Алию.

Фархат замер. Его глаза метнулись к матери, словно он спрашивал у неё разрешение одним взглядом. Меня это кольнуло. Жёстко. Неприятно. Потому что ребёнок, который знает отца, не спрашивает взглядом у матери, можно ли ему ответить. Он отвечает. Он не боится ошибиться.

Но я смолчал. Пока.

— Можно, — тихо сказала Алия. — Скажи.

— Шурпу… — выдавил он наконец. — И лепёшку.

— Хорошо, — коротко ответил я.

Подозвал официанта одним движением руки. Тот подошёл быстро. Видно, что привык обслуживать молча и без лишних вопросов.

— Шурпу, — сказал я. — Лепёшку. И чай, — замолчал и больше ничего не собирался говорить, но потом добавил, почти не думая, словно это было естественно, как дыхание: — И хинкал. На двоих. С соусом.

Алия подняла на меня взгляд впервые за всё время. В нём читалось недоверие. Ещё бы. Она любила хинкал. Всегда. Ещё тогда, когда была моей любимой и не предавала меня. Ела и смеялась, когда соус оставался на губах, и я стирал его пальцем. А потом она делала вид, что злится.

Я помнил.

И то, что я помнил, бесило меня сейчас сильнее всего. Потому что память — это не про гордость. Память — про то, что внутри осталось что-то живое. А я не хотел, чтобы во мне оставалось живое по отношению к ней.

— Я не просила, — сказала она сухо.

— Я не спрашивал, — ответил я так же безэмоционально, затем перевёл взгляд на официанта, продолжив: — И к нему мясо. Бульон отдельно.

Официант кивнул и ушёл.

Тишина между нами натянулась, как струна. Вокруг шумели люди, звенела посуда, кто-то смеялся у стойки. Жизнь продолжалась — чужой, глупой, ровной. И это было почти невыносимо — сидеть здесь, как обычная семья в придорожном кафе, когда несколько часов назад моя предательница-жена пыталась увезти моего сына за тысячи километров, в другой город, под чужое имя, под чужую крышу, под чужой никах.

Я смотрел на Фархата и видел слишком многое. Свои черты. Свои жесты. Даже привычку сидеть прямо, не сутулясь. В глазах — тот же упрямый блеск, который я видел у себя в зеркале всю жизнь.

Мой сын. Мой.

И это било во мне, как тяжёлый молот.

Пока ждали заказ, я снова поймал себя на том, что возвращаюсь назад. Туда, где всё сломалось. Шесть лет назад я ведь не просто вычеркнул Алию и пошёл дальше, как она, возможно, теперь рассказывает всем вокруг. Я искал её. Не сразу — да. Не в первый день. Тогда я был слишком зол. Я был ослеплён. Я был унижен. Меня переполняло слишком много ярости. Но когда гнев выгорел, когда внутри осталась лишь пустота и в доме стало слишком тихо, когда ночами перестало хватать воздуха, я начал задавать вопросы.

О ней.

Сначала аккуратно. Потом настойчиво. Потом за деньги.

Я искал её. Я хотел знать, что с ней всё в порядке. Хотел убедиться, что она жива. Хотел знать, что я не перегнул настолько, что она исчезла навсегда.

Но она исчезла. Её не нашли.

Люди, которым я платил, возвращались с пустыми руками. И тогда во мне поселилась вина. Негромкая. Не показная. Вина, которую я никому не позволил бы увидеть. За то, что поступил на эмоциях так жестоко. За то, что не проверил тысячу раз. За то, что не удержал хотя бы от самого страшного.

Я жил с мыслью, что она могла погибнуть, оставшись совсем одна в этом слишком большом для одиночества мире. Из-за меня.

Шесть лет. Шесть лет эта заноза сидела глубоко, не давая свободно выдохнуть. Даже когда я строил новую жизнь. Даже когда рядом появлялись другие люди. Даже когда мне казалось, что прошлое закрыто.

А теперь она сидела напротив.

Живая.

И оказалось, что