Никому не говори - Марина Зимняя Страница 10

И я бы пошла… На самом деле, пошла бы работать. Только, куда и кем? До совершеннолетия мне еще два года, а мечта добиться высоких результатов в стрельбе все еще теплится в моей душе. Я должна доказать ему, что на многое способна, и я докажу это. В конце концов стрельба из лука — это Олимпийский вид спорта. Уверена, что в Германии мне будет проще развиваться в качестве спортсменки. По крайней мере у меня есть надежда на бабушку, она единственная поддержала мое решение бросить фигурное катание. Только она жалела меня и ругалась с папой, говоря ему, что он отнимает у меня детство.

Записав на диктофон отрывок из «Евгения Онегина», всю субботу прослушиваю его раз за разом, силясь запомнить. Я должна его выучить, во что бы то ни стало. Но моя память напоминает мне решето. Все, что я пытаюсь положить в свою голову, просыпается сквозь него как песок, и я раз за разом, убеждаюсь в том, что я глупая и бестолковая. Не могу запомнить простейших стихов! К вечеру субботы, я готова биться головой об стену. Я была уверена в том, что я справлюсь. На деле же, блею себе под нос, что-то невнятное и буквально киплю от гнева на себя и своих родителей.

Тогда, когда дети учили стихи и потешки, я каталась и оттачивала свое мастерство, когда они учили алфавит и складывали слоги в слова, я продолжала кататься. Начальная и средняя школа, словно ластиком стерта из моей жизни и теперь я, вот уже сутки, зубрю без перерыва несчастный отрывок и запинаюсь на десятой строчке. Не могу шагнуть за «Обман неопытной души…». Хоть там и остались уже в буквальном смысле слезы. Нечего там учить! Все легко и просто до тех пор, пока я не захлопываю учебник и не начинаю извлекать из памяти проклятые строчки.

С точными науками дела обстоят не на много лучше. Но здесь, я все же нахожу время на то, чтобы переписать из решебника хотя бы часть домашки. В принципе у меня со всеми учителями относительный мир. Любви они конечно, ко мне не испытывают, но и топить меня не настроены. Есть пара старых дев, которые нет-нет, да пытаются что-то вякнуть в мой адрес, но их быстро утихомиривает Ларионова. Учитель истории и обществознания питает ко мне явную симпатию, и с того момента, как она заняла должность завуча, моя жизнь в школе стала довольно беспроблемной. Я была уверена в завтрашнем дне, ровно до момента появления Мурзиной. С ней даже Анастасия Игоревна справиться не может и разводит руками. «Джерен, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Я бы рада помочь, но Олесю Юрьевну тоже понять можно. Она зарабатывает авторитет, ей нельзя сейчас давать слабину. Поднапрягись немного. Очень скоро она адаптируется и поймет кто есть, кто. Как твои успехи, кстати? Слышала ты в Европу собираешься?». Интересовалась историчка остановившись у дверей учительской. О том, что моя поездка в Европу накрылась медным тазом, говорить ей не стала. О чем с ней вообще разговорить, если она меня не слышит.

Домашняя атмосфера тоже не способствует учебному процессу. Мама все воскресенье ругалась по телефону с отцом. Она заметила странности в поведении Германа и требует, чтобы отец нашел время и приехал домой хотя бы на пару недель. Мысленно строю их диалог, исходя из реплик мамы. Отец снова давит на то, что он трудится на благо семьи, а от нее неблагодарной, только и требуется, что за детьми следить, да воспитывать их. То, что Герман давно не ребенок, это не аргумент для него. Он работает, а мы все пользуемся плодами его труда. Этим он, как правило, ставит точку в любом споре.

— Ма, ты принимала лекарство? — наблюдаю за тем как дрожат мамины пальцы сжимающие чайную ложечку. Забираю у нее ложку и размешиваю сахар в ее чашке. Мама отводит глаза. Поднимаюсь и иду в ее спальню, беру блистер с таблетками, несу на кухню. Кладу перед ней, наливаю в стакан воду из графина. — Ты стала забывать принимать лекарства. Так нельзя, ма. А что если приступ случиться в каком-нибудь общественном месте? Или дома, но ни меня, ни Германа не окажется рядом.

Мама выдавливает на ладонь таблетку. Запивает ее водой.

— Джерри, ты знала, что Герман прогуливает учебу? В пятницу звонили из деканата, оказывается он не посещает университет весь второй семестр.

— Нет, он каждое утро уходил на учебу, — усаживаюсь на диван и по привычке подтягиваю колене к груди, обхватывая их руками.

— Я очень волнуюсь за него. Мне не нравится его поведение. Он стал замкнутым и импульсивным. На любое слово, сказанное в его адрес, реагирует агрессивно. Я не знаю, что делать, дочь… Он вроде бы взрослый парень, но я переживаю за него сейчас, куда больше, чем во времена, когда он был ребёнком. Может поговорить с Лерой? Что там между ними произошло? Ведь все же было хорошо, он был так увлечен этой девочкой. Почему они разбежались?

Я еще какое-то время одним ухом слушаю маму, другим аудиозапись «Евгения Онегина».

— Ты слышишь меня вообще? — мама дергает за проводок, выдирая наушник из моего уха. — Где ты летаешь? Я словно со стеной разговариваю! Джерри, как можно быть такой безразличной? Тебе ни до кого нет дела! — резко встав со стула, мама вылетает из кухни, хлопает дверью спальни.

Герман! Герман! В этой семье есть только один ребенок! Закипаю от ее слов, запихивая оба наушника в уши. Включаю воду и быстрыми движениями споласкиваю чашки, после нашего «семейного чаепития». Ставлю их на сушилку и ухожу к себе. Раскрываю учебник и одновременно с прослушиванием, читаю текст проговаривая его в полголоса.

— Ты реально готовишься к литре? — прилетает сообщение от Алинки.

— Да, — отвечаю, ей коротко убирая телефон. Через несколько секунд телефон начинает вибрировать.

— Джерри! Ты серьезно? Кулак приказал всем учить поэму. Говорит, ты попросила. Ты что реально собираешься проглотить те двойки. Я тебя не понимаю.

— И не поймешь.

— Ну пожалуйста, Джерри! Давай еще побайкотируем ее? Мне что всю ночь теперь не спать! Я думала, что он шутит. Ты зря удалилась из нашего чата. Там такие баталии сейчас идут.

— Мне не интересно.

— Хорошо тебе, а вот мне интересно. Ты футболишь его, а он из