Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю Страница 96

Ив была неподражаема. Последняя история, о которой мне стало известно, произошла с ней три года назад. Она как-то узнала, что я поместил бабушку в клинику. Болезнь развивалась стремительно, и в доме престарелых за ней могли ухаживать лучше, чем я, вечно загруженный работой.

Ив заявилась в университет. Секретарша сказала, что меня разыскивает некая женщина. Назвала имя, и я ощутил страх и стыд, почувствовал себя грязным маленьким замухрышкой, которым когда-то был.

– Утверждает, что она ваша мать, профессор Говард, – с сомнением добавила секретарша.

У Ив была новая прическа, волосы выкрашены в вишнево-красный. Старая, слишком короткая, как у стриптизерши, одежда, изможденное лицо наркоманки.

– Что тебе от меня надо? – спросил я.

– Раз твоя бабка угодила в богадельню, мы можем продать квартиру. Чего ей пустовать? Старики, считай, мертвы. – Она улыбнулась щербатым ртом.

Приехала только потому, что ей требовались деньги. Ничего нового.

Мы стояли перед входом в здание гуманитарного факультета. Мимо нас спешили на лекции студенты. Мне была ненавистна мысль, что кто-то может связать меня с Ив, поэтому я старался говорить негромко, хотя подмывало заорать. Джинсовая куртка-болеро не скрывала темного пятна на шее. Сколько лет прошло, а она все так же в синяках. Под ложечкой у меня сосало, так хотелось ее спросить: «Зачем? Зачем продолжать измываться над собой, почему хотя бы не попытаться выбраться из зыбучих песков, в которые превратилась твоя жизнь?»

– Бабушка жива, – прошипел я. – Квартира записана на мое имя, но я не собираюсь ее продавать.

– Да она даже имени твоего не помнит, какая ей разница?

Я собрал все свое самообладание. Для меня разница была, и не Ив говорить о бабушке в таком тоне.

– Убирайся. Я не дам тебе ни цента. Никогда!

– Проблемы?

На плечо легла смуглая рука. Оглянувшись, я увидел перед собой высокого рябого мужчину с черными сальными волосами.

– Нет проблем. – Я сбросил его руку. – Моя мать уже уходит.

Хуан – так его звали – перевел взгляд с меня на Ив, достал сигарету и отошел, закуривая.

Однако Ив не сдалась. Она долго смотрела на меня, прежде чем сунуть мне в карман пиджака смятую записку:

– Мой адрес. Там ты меня найдешь. А квартира больше никому не нужна, Мэтью. Продай ее и поделим денежки, мне хватит тридцати процентов.

В конце концов она ушла. Записку с адресом я тогда бросил в ящик письменного стола. Потом, в коробке с канцелярской мелочовкой, забрал из своего кабинета после увольнения. Навестить Ив мне и в голову не приходило. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Собираюсь с духом, открывая дверцу такси. Браунсвилл – один из самых опасных кварталов Нью-Йорка. Бурые коробки социальных домов больше похожи на замызганные ульи, чем на многоэтажки. Чувствую на себе липкие взгляды шпаны – ребята развалились на скамейках, густо исписанных граффити. Когда-то здесь была детская площадка, теперь сюда сваливают грязный снег пополам с мусором. Если они думают меня напугать, напрасно надеются. Я здесь родился, а по моему отцу плакала тюряга. Именно Брэндон научил меня тому, что такое страх. Никого в жизни я не боялся так, как его. Не обращая внимания на шантрапу, направляюсь к нужному дому.

Лифт в нем – доисторический железный остов, исписанный ругательствами на испанском, английском и португальском. Эти многоквартирные вертепы – обиталище иммигрантов, по большей части латиноамериканцев. Тут обитают самые бедные жители Нью-Йорка. Повсюду чувствуется безысходность.

Машинально роюсь в кармане, хотя еще в такси заметил, что оставил телефон дома. Надеюсь, никто звонить не будет. Митчелл наверняка раздосадована моим внезапным исчезновением. Надеюсь, первой она мне не напишет. Лифт натужно ползет вверх. Обратно придется ехать на автобусе. Найти таксиста, согласившегося везти меня сюда, было очень непросто. На этих улицах легче наткнуться на нож, чем на «убер». Выхожу на двенадцатом этаже и содрогаюсь. Двенадцать лет я прожил в похожем доме с родителями, недостойными этого звания.

Две двери напротив лифта, остальные – вдоль длинного коридора. Нахожу номер 34, звоню. Понятия не имею, что меня ожидает. Изнутри слышатся надрывный плач ребенка и орущий телевизор. Дверь открывает девушка-латина лет восемнадцати. На руках – тот самый ребенок, весь перемазанный детским пюре.

– Hola, – здоровается она удивленно, но с недоверчивым любопытством.

Оценивающе оглядывает меня с головы до ног. Собираясь сюда, я постарался одеться как можно незаметнее: простая куртка, обычные джинсы. Впрочем, здесь даже обычное зачастую выглядит необычно.

– Язык проглотил? Кого ищешь? A quién estás buscando?

Плачущий ребенок хватается за позолоченное кольцо у нее в ухе, повторяя: «Мама, мама…»

– Déjame, quieto, Raúl, no llores[17], – рычит она на него.

Откашливаюсь, пытаясь вновь обрести дар речи. Вид этой девочки – удар под дых. Я словно встретился со своей семнадцатилетней матерью, которая не в состоянии ни вырастить сына, ни поддержать.

– Здесь еще живет Ив Рамирес?

– Ив? Года два не видела эту путану.

– Но ты ее знаешь? Не в курсе, где ее можно найти?

– Она жила с моим дядей Хуаном. Сбежала, когда его сцапали, а перед тем украла все деньги. Тебе она зачем?

В ее глазах вспыхивает интерес: девушка явно раздумывает, нельзя ли получить эти деньги с меня.

– Я адвокат ее сына, с ним она обошлась не лучше. Спасибо за информацию.

– Надеюсь, он заставит эту тварь дорого заплатить, – говорит девица и захлопывает дверь.

Ребенок вновь заплакал, я же обретаю некое подобие спокойствия. Предположим, я бы ее нашел – и что дальше? Что я ей скажу? Захожу в лифт, чувствуя себя в тупике. Искать здесь Ив – все равно что иголку в стоге сена. Хотя я могу сделать еще одну попытку.

Чертыхаюсь, проклиная собственную совесть. Хорошо бы на все наплевать, но бабушка с дедушкой привили мне чувство ответственности. Эгоистичный голосок настоятельно советует забить на Ив и возвращаться домой, но я решаю отправиться к Алише, двоюродной сестре матери, единственной ее живой родственнице, не считая моей бабушки и меня.

Глава 44

ГРЕЙС

Двадцать четыре дня до дедлайна

Мэтью в буквальном смысле исчез. Отделался от меня торопливым сообщением, а потом не ответил на мои. Я спросила, что случилось, потом написала, что пусть хотя бы пошлет последние фото, я поработаю над рождественскими главами сама. Его молчание одновременно тревожит и раздражает: пунктуальный и педантичный профессор, которого я знаю, не исчезает, не отменяет рабочую встречу, не нарушает обязательств. Значит, случилось что-то очень плохое.

Приходится напоминать себе, что мы не пара. Но мы ведь коллеги и… друзья? О’кей,