Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю Страница 52

– Очень романтичный, пронзительный фильм, хотя сомневаюсь, что ты его видела.

– Меня продолжает потрясать то, что ты разбираешься в фильмах о любви поболее иной чувствительной женщины, – комментирую я.

– Десять баллов на твой счет за то, что не побоялась высказывать вслух очередной гендерный стереотип.

Выразительно смотрю на часы.

– Чего же еще не хватает? – бормочет он. – Не хотелось бы, конечно, чтобы твой Дэнни корил тебя за опоздание… Или чтобы ты ненароком откусила ему голову, если немедленно чего-нибудь не съешь. Я-то знаю, какой раздражительной ты становишься натощак.

Заставляю себя не отвечать. Всю неделю я была паинькой, тренировала силу воли, при этом старалась держаться на достаточном расстоянии от него.

– В отношении Чайнатауна достаточно будет упомянуть Вуди Аллена, рассказав, как его герой Борис Ельников гулял по Кэтрин-стрит.

– По крайней мере, тут мы сходимся.

Сохраняю последние изменения, выключаю «мак» и поспешно собираюсь.

– И куда же поведет тебя Киномэн? – беспечным тоном интересуется Мэтью, пока я надеваю куртку и запихиваю «мак» в сумку.

– Даже если бы знала, не сказала. Не удивилась бы, если бы ты потащился туда за мной и испортил мне вечер чисто из вредности.

– У меня на сегодня другие планы. Не только тебе предстоит встреча.

– Разумеется, профессор Сама-Пылкость, – вырывается у меня, когда я вспоминаю о своих одногруппницах, болтавших, что у Мэтью толпа девиц за пределами кампуса.

– Какой-какой профессор? – Мэтью приподнимает бровь.

– Проехали. Некоторые твои студентки так тебя именовали.

– А я-то думал, что меня именовали Гондоном.

– У тебя было много поклонниц и, соответственно, много прозвищ, – кротко отвечаю я. – Мозги у бедняжек были вконец помрачены твоими стишатами и серыми костюмами, клинический случай. Короче, чем бы ты ни занялся вечером, желаю повеселиться.

Куда же он намылился? И с кем? Свидание с женщиной? Кстати, почему так противно сосет под ложечкой?

– И тебе того же. Ты в этом очень нуждаешься.

Мэтью платит той же монетой, намекая на мою врожденную унылость. Удивительный человек, никогда не упустит возможности поддеть.

Встаю. Какой-то парнишка неприязненно смотрит на нас. Ну да, мы громко разговаривали. Библиотека есть библиотека, но Говард так меня раздражает, что я забываю о правилах приличия.

– Конечно. Ведь Дэнни хочет только трахаться, – перефразирую я слова Говарда. – Тем лучше. Я готова удовлетворить его притязания.

Господи, я действительно это сказала? А еще три дня твердила себе, будто иду на свидание потому, что Дэнни красив, сексапилен и похож на Стефана Сальваторе, а вовсе не затем, чтобы досадить Говарду.

Мэтью мрачнеет. Собирает свои вещи и тоже встает.

– Хорошего вечера, – сухо бросает он. – Надеюсь, в понедельник утром ты будешь пунктуальна.

С этими словами он оставляет меня и удаляется. Я же, напрочь позабыв про библиотечные правила, ору ему вслед:

– И тебе того же, Говард!

– Ш-ш-ш! – шипят на меня со всех сторон.

МЭТЬЮ

Не нравится мне этот Дэнни. Вовсе не по личным мотивам. Есть в нем что-то такое, что не складывается. Совершенно случайно Митчелл встречает человека, работающего в продюсерской компании и готового устроить так, чтобы ее сценарий прочитали важные шишки. Более того, нежно за ней ухаживает. Все это пованивает нехорошо. Не верю в такие совпадения.

Трясу головой, будто надеюсь вытрясти из нее ревнивые подозрения. Не собираюсь портить себе вечер, размышляя об упрямой девчонке, которая ужинает с другим. То, как хамски она объявила, что охотно ляжет с ним в койку, меня просто взбесило. Хочется что-нибудь разбить или разломать, хотя, казалось бы, какое мне дело?

Мы просто коллеги, и весь сказ. Поправочка: мы коллеги, которые на дух друг друга не переносят.

Сосредоточиваюсь на образе блондинки, которая целует меня и мило улыбается. Да, мне есть о ком подумать, кроме Митчелл. Она припомнила дурацкое прозвище профессор Сама-Пылкость – и мне захотелось его подтвердить. Знай она мои мысли, когда мы оказываемся слишком близко, сразу поняла бы, насколько я его заслуживаю.

– Роуз тебя ждет, – щебечет Мелоди. – Если старшая медсестра узнает, что я разрешила тебе визит в такой час, мне крышка. Но Роуз будет счастлива.

Мелоди меня отпускает. Она почти не изменилась со старшей школы, где мы вместе учились. Для меня стало большой удачей, что она медсестра здесь, в доме престарелых.

– Она в общем зале. Они там режутся в бурако.

Прохожу мимо бабушкиной комнаты прямиком в зал, где пациенты читают, смотрят телевизор и играют в настольные игры. Невероятно, но бабушка до сих пор ловко обращается с картами, хотя болезнь у нее на очень поздней стадии.

Вижу ее со спины, с радостью отмечая, что она без ходунков. Благодарение небесам, реабилитация после перелома бедра идет замечательно. За столом ее соседка по палате Мара, Артур и Питер, два бодрых восьмидесятилетних старичка: первый страдает болезнью Паркинсона, второй – старческим слабоумием.

– Моя очередь тянуть! – воинственно заявляет Мара.

Просто счастье, что они играют не на деньги, иначе вылетели бы в трубу. Играют пара на пару, хотя бабушка считает, что Мара ей не чета, из-за нее они нередко с треском проигрывают.

– Роуз, – Артур замечает меня, – пришел твой внук.

– Моему внуку Мэтью четырнадцатый месяц, он еще ползунок, как, черт возьми, он сюда попал? – возражает бабушка, медленно оборачиваясь.

Она видит меня, и девичья улыбка озаряет лицо, прочерченное легкими морщинками. Бабушка заболела еще не старой, годы не успели ее измочалить. Болезнь Альцгеймера – подлая тварь, она разъедает изнутри, словно червь – ядро ореха, заставляя его гнить, но не повреждая скорлупы.

– Пол! – Она начинает вставать, забыв опереться о поручни кресла, и я подхватываю ее, делая вид, что просто обнимаю.

– Привет, Роуз. – Целую бабушку в лоб.

– Мальчики, извините, но я давненько не виделась с моим любимым. Придется отложить партию, – торопливо говорит она и идет за мной, не обращая внимания на протесты за столом.

Подвожу ее к продавленному дивану с потертой обивкой в цветочек, стоящему перед телевизором. Она садится и с обожанием смотрит мне в лицо. Опять перепутала меня с дедушкой. Немудрено: судя по фотографиям, дед тогда был в моем возрасте. У нас одинаковые синие глаза, и когда дедушка ждал меня после уроков, опираясь на трость из-за протеза, этот взгляд казался таким родным. Его протез пугал моих школьных товарищей. Одинаковые густые каштановые волосы, похожие черты лица. Даже родинки, из-за которых я летом наношу на себя галлоны солнцезащитного крема.

– Ты оставил Мэтта одного? – мрачнеет бабушка. – Господи, поверить не могу, что Брэндон и эта алкоголичка Ив опять уехали. – Она стыдливо понижает голос, как человек, не желающий, чтобы чужие