Парижский роман - Рут Райшл Страница 3

Но этот был не таким, как все. Каждый раз, появляясь у них в квартире, Мортимер приносил подарок для Стеллы, как будто приударял и за ней, а не только за ее мамой. По причине ей самой непонятной это страшно смущало девочку.

– Он очень богат, – хвасталась Селия друзьям, – но Мортимер не просто богатый бизнесмен… – Здесь она делала театральную паузу. – Настоящий Мортимер, тот, кого я полюбила, – он в душе художник.

И она рассказывала о его чудесной коллекции – «У него есть Ренуар!» – и о художественной студии в его пентхаусе, где он писал по выходным.

Сказочно богатый и безукоризненно элегантный, Мортимер Моррис был членом правления крупнейших культурных учреждений в городе, он водил Селию на премьеры опер и балетов, на гала-концерты в музеях. Он покупал ей украшения, возил в Гштаад[7] кататься на лыжах и на Сен-Барт[8] плавать на яхте.

– А еще он хочет учить тебя рисовать, – сказала мать Стелле в самом начале их романа. – Повезло же тебе, малышка, ты будешь проводить воскресенья в его студии.

Стелла насторожилась, но не сумела придумать веской причины, чтобы отказаться. В то первое воскресенье, когда Селия высадила ее у дома 930 по Пятой авеню, она заметила, что лифтер смотрит на нее как-то необычно. Очень странно, но у нее даже появилось чувство, что ему жалко ее. Когда они поднялись на восемнадцатый этаж, ей показалось, что лифтер медлит, не желая открывать дверь лифта, и она вышла робея, боясь того, что сейчас увидит.

Но там оказалось красиво! Ослепительно светило солнце, и Стелла подбежала к окну, любуясь видом на Центральный парк. Она рассмотрела Консерваторский пруд, лодочную станцию и памятник Гансу Христиану Андерсену, свой самый любимый. Мортимер подвел ее к длинному столу, на котором чего только не было – и печенье, и пирожные, и лимонад.

– Если ты еще чего-то хочешь, малышка, – он небрежно потрепал ее по щеке, – только скажи.

Взяв ее за руку, он подвел девочку к большому шкафу.

– Это для тебя. – Он указал на разные кисти. Стелла заколебалась, уж очень красивыми они были, страшно тронуть. – Ну же, смелее, – подбодрил Мортимер, вкладывая одну кисть ей в руку, – они твои.

Стела погладила пальцем светлое дерево и потрогала острый кончик кисти, который оказался таким мягким, что она, не раздумывая, провела им по щеке.

– Самые лучшие, какие можно купить, – сообщил великодушный хозяин. – Это настоящий колонок из Сибири.

Он показал, как подготовить холст, протянул ей палитру и указал на нетронутые тюбики с красками. Посмотрел с прищуром на вид из окна.

– А теперь просто рисуй то, что видишь.

Там было столько зеленого! Она выдавила на палитру изумрудную зелень и полюбовалась на яркую кляксу. Потом заколебалась, не решаясь окунуть чистую кисть в блестящий комок краски.

– Не стесняйся! – воскликнул Мортимер и, ткнув свою большую кисть в большую кляксу кармина, мазнул по холсту. Стелла подумала о крови. Но он указал на сидящую внизу женщину в красном свитере. – Это она. – Он выдавил на палитру каплю синей краски, провел по ней кистью, а потом шлепнул на холст. – А это вода.

Стелла молча смотрела на него. Ей вовсе не хотелось пачкать краской такой прекрасный чистый холст. То, что делал Мортимер, выглядело грубо, безвкусно. Уродливо. Она поглядела вниз на нянек, катящих перед собой коляски, на маленького мальчика, запускающего воздушного змея, на крошечные лодки на озере… Снова провела пальцами по мягкому меху кистей, не желая пачкать их густой, липкой краской.

Поджав губы, Мортимер повесил свой аристократический нос.

– Не очень-то ты похожа на свою мать, а? – спросил он.

– Нет, – прошептала Стелла. – Я на нее совсем не похожа.

Они были настолько разными, что ни у кого, а особенно у самой Селии, не укладывалось в голове, что они мать и дочь. Общительная Селия обожала знакомиться с новыми людьми – Стелла робела. Селия жаждала приключений – Стелла во всем предпочитала осторожность. И, конечно, Селия была красива; когда она шла по улице, люди оглядывались на нее, часто ее принимали за Марию Каллас. Стеллу никто никогда не замечал.

– Кстати о твоей матери… Что она скажет, если ты придешь домой вся в краске? Я думаю, тебе лучше снять платьице.

Стелла не хотела раздеваться.

– Помочь тебе, малышка?

Уставившись на свои новые лакированные туфельки, Стелла медленно покачала головой.

– Ну же, Стелла, – сказал он, – будь немного смелее.

Он сел, притянул ее к себе и стал расстегивать платье. Она медленно считала про себя, желая, чтобы пуговиц было побольше, но вот платье упало, растеклось лужицей у ее ног.

– Наверное, остальное тоже лучше снять, как ты думаешь?

Он стянул с нее штанишки, и она осталась только в модных кожаных туфельках и кружевных белых носках. Сердце билось часто-часто.

– Вот теперь ты настоящий художник! – Он протянул ей кисть. – Давай, набросай краски на холст.

Голой Стелле было стыдно и страшно. Ей хотелось домой. И в туалет. Она не осмеливалась поднять глаза на Мортимера, поэтому взяла кисть, неохотно окунула в зеленую краску и вполсилы провела по холсту.

– Не так! Настоящий художник должен быть решительным и показать холсту, кто тут главный. А ну, давай я покажу тебе, как это делается.

Мортимер подошел к ней сзади, от него пахло скипидаром и дорогим одеколоном. Он взял ее руку, ту, что с кисточкой, в свою и провел по холсту, как будто это была рука безвольной куклы. Потом замахнулся ее рукой, так что краска полетела на холст. Она шлепнулась, громко чавкнув. Стелла вздрогнула, и Мортимер стал ее успокаивать. Он погладил ее по спине, потом по животу, везде. Потом он оттолкнул ее и велел идти в ванную, вымыться и одеться. Она послушалась, не проронив ни слова. В ванной с тяжелыми мраморными раковинами и блестящими зеркалами она пустила воду, отвернув краны до упора, и долго терла руки в обжигающе горячей воде. А закончив, наклонилась над унитазом, и ее вырвало. И еще раз вырвало. И еще, до тех пор, пока внутри ничего не осталось, кроме крохотного, но твердого комка отвращения к себе.

– Спасибо, милый, – прильнула Селия к Мортимеру, когда он привез Стеллу домой. Потом она посмотрела вниз, на дочь: – Ну как, тебе понравилось, милая?

Стелла почувствовала запах маминых духов с гарденией, и они напомнили о скипидаре. Она испугалась, что ее опять стошнит.

– Она настоящая маленькая художница, правда, малышка? – обратился к Стелле