Эрен. Ублюдочный прокурор (СИ) - Кострова Валентина Викторовна Страница 32

Только теперь я могу пошевелиться. Дрожь начинается глубоко внутри, в солнечном сплетении, и растекается по всему телу мелкими, неконтролируемыми волнами. Я судорожно хватаюсь за сумку, роняю салфетку, не замечая. Мне нужно двигаться. Действовать. Но куда? Зачем?

— С вас, пожалуйста... — тихо говорит подошедший официант, я непонимающе на него смотрю. Выдыхаю и сую ему купюру, даже не глядя на сумму, и выбегаю на улицу. Воздух, ещё минуту назад казавшийся тёплым, теперь обжигает лёгкие холодом. Я ловлю такси почти инстинктивно.

— В прокуратуру, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло, чужим.

Всю дорогу смотрю в окно, но не вижу улиц. Перед глазами стоит его взгляд. Тот самый, тёплый, нежный, который может быть адресован только для любимой. И его же лицо, когда его уводили — спокойное, но с тенью усталой покорности человека, который знает систему. И самое страшное, что я начинаю понимать, что Умар, в отличие от меня, знал, что это может произойти. И все равно не побоялся оказаться рядом со мной.

От этого осознания становится тошно и противно. Влияние Эрена в этом городе настолько велико, без его разрешения воздух не смеет шевелиться. Теперь анализируя случившееся, я прихожу к выводу, что случайна встреча на улице первый раз стала поводом для неслучайной встречи сейчас и задержки Умара в городе. Я подставила человека, сама того не желая, при этом с радостью пила чай, вспоминая с ним свое детство.

Теперь мне нужно набраться храбрости и столкнуться лицом к лицу с мужем. И попросить его о милости для человека, который посмотрел на меня слишком тепло. В мире Эрена Канаева это уже достаточное преступление.

Рассчитываюсь с таксистом, почти вываливаюсь на тротуар и бегу к зданию прокуратуры. Его монументальный фасад давит сверху. Люди снуют туда-сюда, погружённые в свои дела, в свою важность. Я чувствую себя невидимкой, призраком, который мечется у подножия чужой крепости. Отчаяние толкает меня к стойке администратора, но взгляд выхватывает знакомый силуэт.

Из кабинета выходит Эрен. Он не один, кивает что-то своему собеседнику, но в его руках — тонкая папка. Её толщина кажется мне мерой вины Умара. Это его дело. В этом я почему-то уверена.

Торопливо, сбиваясь с шага, я направляюсь к нему, но замедляюсь, замираю в нескольких метрах. Жду. Это унизительно ждать, когда он освободится, как просительница. Наконец, собеседник уходит. Эрен поворачивается. Его взгляд скользит по мне — прямой, без вспышки удивления или раздражения. Он чего-то ждет.

Это осознание заставляет подкоситься мои ноги. Но остатки смелости, смешанные с паникой за Умара, толкают меня вперёд. Я шагаю, нарушая все неписанные правила дистанции между нами в публичном месте.

— Эрен… — мой голос срывается, губы сухие. Я нервно облизываю их, чувствуя вкус страха и помады. — Тут произошла чудовищная ошибка. Умар… Он мой друг, мы в детстве жили рядом. Мы просто пили чай. Он ни в чем не виноват! Это… это недоразумение!

Я говорю быстро, сбивчиво, выдавливая из себя оправдания, которые звучат жалко даже в моих ушах. Я умоляю не его как мужа, а его как систему. И система смотрит на меня в ответ.

Молчание Эрена давит сильнее крика. Он не перебивает, не морщится. Он просто изучает. Его взгляд — не личный. Это взгляд следователя, который видит перед собой не жену, а заинтересованное лицо. Он видит мой испуг, мою дрожь, мою эмоциональную реакцию на человека. И в его холодных глазах леденящий ужас для меня.

— Разберёмся.

Два слова. Они встают между нами, как два гранитных блока, замуровывая мои дальнейшие слова. В них нет интонации. Сухие, лишенные эмоций. В них нет ни злости, ни обещания помочь. Он сказал так, как говорит, наверное, всем кто его просит о помощи, о помиловании, о поддержке.

Проходит мимо. Не отталкивает, не одёргивает. Он просто делает шаг в сторону, обходит меня, как обходят неожиданно возникшее на пути неудобство — лужу или упавшую ветку. Его плечо не касается моего. Между нами остается сантиметр пустоты, который холоднее льда.

Я замираю, оглушённая. Слышу, как его неспешные шаги удаляются по коридору. Каждый стук каблуков отдаётся в висках. Смотрю ему в спину, и в голове проносятся немые, истеричные мольбы: «Пожалуйста, пойми, он не виноват, это я, отпусти его, я буду хорошей, я всё буду делать, только отпусти…»

И тут меня накрывает волной леденящего прозрения. Я прислоняюсь спиной к холодной стене, будто ищу опору, и прикрываю глаза. Тьма под веками не приносит облегчения.

Я только что всё испортила.

Я не защитила Умара. Я его подставила. Своей паникой, своей мольбой, своим очевидным, животным страхом за него. Я показала Эрену самую страшную вещь: что у меня есть что-то, точнее кто-то, что может вывести меня из состояния покорного оцепенения. Что заставляет меня забывать о правилах, бежать сюда, умолять.

Теперь судьба Умара — не юридический вопрос. Это вопрос власти. Вопрос того, захочет ли Эрен использовать эту новую кнопку для управления мной. Захочет ли он проверить её на прочность. Слова «разберёмся» наполняются новым, чудовищным смыслом. Это не про закон. Это про то, как он разберётся с этой новой информацией. Со мной. С Умаром.

Я открываю глаза. Коридор пуст. От Эрена не осталось и следа. Но его присутствие, его решение, его холодный анализ висят в воздухе, тяжелее свинца. Я сделала Умара пешкой в нашей игре. И теперь мне остаётся только ждать, какой ход сделает мой муж. И понимать, что своей искренностью я, возможно, подписала другу приговор хуже любого формального обвинения.

23 глава

Постукиваю мизинцем по гладкой обложке папки, рассматривая Умара Джангировича через стекло. Его привезли час назад с подозрением на контрабанду. Сомнительное дело, но достаточно звучное, чтобы оправдать задержание и давить. В который раз задаюсь вопросом: почему вокруг Амины, как вокруг мёда, вьются одни трутни?

Да, именно они. Не пчёлы, которые трудятся. Трутни. Вонючие, наглые, бесполезные насекомые, которые только и могут, что летать вокруг сладкого, паразитируя на чужом труде, опыляя лишь собственные интересы. Отчим-пьяница, сводный брат-шантажист, теперь этот «друг детства» с внезапными делами в городе. Она как тот чистый, наивный цветок в поле — тянется к солнцу, а вокруг уже роятся эти жирные, жужжащие твари, готовые высосать из неё все соки или просто сломать стебель.

Захожу в кабинет. Воздух здесь всегда прохладный и стерильный. Умар встаёт — правила приличия. Киваю ему сесть. Сам занимаю место за столом, кладу папку перед собой, но не открываю. Просто смотрю.

Молчание — мой лучший инструмент. Оно плотное, тяжёлое, наполненное звуком тикающих часов и собственным сердцебиением. Я вижу, как он сначала держится прямо, пытается встретить мой взгляд. Потом его глаза начинают скользить по стенам, по папке, по моим неподвижным рукам. Он поправляет воротник. Делает едва заметные глотательные движения. Нервы. Хорошо.

— Эрен Исмаилович, — наконец нарушает он тишину, и в его голосе звучит попытка сохранить достоинство, смешанная с натянутой почтительностью. — Я полагаю, это недоразумение. Я готов сотрудничать, чтобы всё прояснить как можно скорее.

Я не отвечаю. Поднимаю палец и медленно провожу им по краю папки. Раз — туда. Раз — обратно. Слежу за его взглядом. Он прилипает к этому движению. Он ждёт, когда я открою её и начну выкладывать его «дело». Но я не собираюсь этого делать. Пока.

— Чай, — произношу я, наконец, одно слово, отрывисто. — В кафе «Лидия». С моей женой.

Он замирает. Не ожидал, что я начну с этого, а не со статей Уголовного кодекса.

— Мы… старые друзья. Случайно встретились. Это не было запланировано.

— Друзья, — повторяю я, позволяя лёгкой, холодной иронии окрасить слово. — Интересно. А что вы обсуждали, кроме украденных в детстве яблок? Может, планы на будущее? Её будущее?

Он бледнеет. Точно попал. Значит, этот взгляд, который она так стыдилась, не только ей одной показался. И он что-то говорил. Или намекал. Сотрудники, следившие за ним в кафе, предоставили видео, я видел Амину и его за столом, видел выражение лица жены, ее смех на губах, хоть видео было без звука. То, что увидел, мне не понравилось.