Хрустальная ложь - М. Эль Страница 171

— Не заговаривай мне зубы.

Мужчина позволил себе улыбнуться — крошечной искре в море их ссор. И тогда она, мягко, сумасшедше, прижала нож снова — к его горлу — и сказала то, что хотела доказать не себе, а миру:

— Я могу убить тебя. Прямо сейчас. И мне ничего не будет стоить.

Он не отстранился. В его глазах не было ужаса, был только вызов и нечто ещё — признание собственной уязвимости. Он наклонился к ней и прошептал, так тихо, что в комнате осталось только их дыхание.

— Даже если бы ты сделала это, — сказал он, — я бы не перестал любить тебя.

Эти слова — как удар. Лилит рявкнула, отшвырнула его рукой, едва не упав, и вдруг из глубины выплеснулась скорбь, которой не знала имени. Руки её дрожали. Внезапно — истерика, так знакомая и такая чуждая. Она хотела убежать от него, потому что любить — значит быть уязвимой; она хотела убить — потому что так легче управлять болью.

Виктор, видя, как она разрывается, сделал последнее: аккуратно взял её за лицо, так, чтобы ей было не больно, и сказал ровно. — Я готов доказать. Любой проверкой. Любой чёртов детектором. Спроси, что хочешь. Пытай меня. Но не убегай, ладно?

В его словах не было театра — только серьёзное обещание. Лилит посмотрела на него, увидела в этом обещании больше, чем когда-либо, и в тот момент слёзы — горькие, искренние — прорвались наружу. Она задрожала, а потом, почти по-детски, выдохнула:

— Ты меня не поймёшь, Виктор. Ты никогда не поймёшь, что значит спастись бегством.

Он опустил взгляд и нежно провёл большим пальцем по её губам, как будто читал карту её боли.

— Может, не пойму. Но я знаю одно — я не дам никому сделать это с тобой снова.

Лилит всхлипнула, разорвала своё сопротивление и кинулась на него — не из любви, не из победы, а потому что устала от вечного ухода. Он поймал её, прижал, и мир вокруг перестал существовать на время: ни кланов, ни обязанностей, ни страхов. Только двое людей, израненных, одинаково испуганных и одинаково голодных.

И когда её дыхание выровнялось, когда дрожь немного отступила, он тихо, почти молитвенно произнёс. — Давай не будем друг друга терять. Я готов пройти любую проверку. Любую. Только не убегай.

Она закрыла глаза. Глубоко в груди было нечто тяжелое и странно тёплое. Она знала, что завтра всё снова вспыхнет: обвинения, клан, выборы, бег. Но сейчас — в этой комнате, среди шороха бумаги и запаха его рубашки — Валерия сделала маленький и — возможно — роковой выбор: она не ушла.

Ночь тянулась странно долго. Воздух в отельной комнате был густой — то ли от алкоголя, который она пила, пытаясь заглушить боль, то ли от невыносимой усталости, то ли от бури эмоций, которые теперь было не остановить. Валерия сидела на полу, прислонившись спиной к холодной стене, босиком, с растрёпанными волосами, которые падали на её лицо. В её взгляде, пустом и стеклянном, читалось всё: злость, усталость, боль, бессилие. Виктор стоял у окна, закуривая очередную сигарету, и молчал. Он не приближался — слишком хорошо знал, что сейчас любое слово, любой жест может стать последним, необратимо разрушив хрупкую тишину между ними.

Валерия подняла взгляд, и, пьяно усмехнувшись, тихо, почти детским голосом, в котором не было ни тени угрозы, ни пафоса, лишь констатация факта, сказала:

— Виктор, я тебя утром убью.

Он медленно обернулся, посмотрел на неё — его глаза были красные, но уже не от гнева, а от внутреннего надлома, от бессонной ночи и понимания её боли.

И, кивнув, с лёгкой, почти нежной улыбкой, сказал:

— Хорошо. Только не забудь сначала позавтракать, душа моя.

Она фыркнула, отмахнулась, и, устала опустив голову на колени, пробормотала:

— Ненавижу тебя.

— Знаю, — Он затушил сигарету в переполненной пепельнице, подошёл и, не спрашивая разрешения, лёг рядом с ней на пол, просто аккуратно притянув её к себе, словно знал, что она слишком устала сопротивляться. — Спи. Завтра ненавидь дальше. Но сегодня… сегодня просто спи.

Валерия собиралась оттолкнуть его, но его тепло оказалось слишком настоящим, слишком желанным. От него пахло сигарой, древесным одеколоном и чем-то неуловимо родным, тем, что она так долго искала. Веки тяжело опустились, и она провалилась в сон.

— Виктор… — пробормотала она, уже засыпая, её голос был едва слышен. — Ты всё равно мудак…

— Знаю, — усмехнулся он, прижимая её ближе, его рука нежно поглаживала её волосы. — Но хотя бы твой мудак.

Утро пришло как пощёчина. Солнце било в окно, голова раскалывалась от похмелья и напряжения. Валерия, увидев рядом спящего Виктора, на секунду не поняла, где она, её память затуманилась. Потом воспоминания, как острый нож, всё вернули. Её лицо потемнело от осознания.

— Проснись, Энгель, — процедила она, её голос был холоден, как утренний туман.

Он только что-то промычал во сне, улыбнулся, подтянул её ближе к себе, его рука обхватила её талию.

— Отвали, — рявкнула она, вырываясь из его объятий, её глаза метали молнии.

— М-м? — Он сонно открыл глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд. — Уже убиваешь?

Она вскочила с кровати, гневно выдохнув, её тело дрожало от ярости.

— Сейчас — да!

Виктор не успел даже встать, как она навалилась на него, прижимая подушку к его лицу, её маленькие руки были полны отчаяния. Он, смеясь, поддался на секунду, изображая удушение, но быстро схватил её за запястья и, не грубо, но уверенно перевернул, прижимая к себе, его тело накрыло её.

— Спокойно, тигрица, — хрипло сказал он, глядя ей в глаза.

— Не смей меня трогать! — прошипела она, вырываясь изо всех сил, её голос был полон боли. — Ты мне лгал, Виктор! Ты позволил мне думать, что всё это случайность, что я просто… просто Лилит Рихтер, а сам… — её голос дрогнул, она не могла продолжить, слова застряли в горле. — Сам знал, кто я. С самого начала!

— Валерия, — тихо сказал он, пытаясь смягчить её гнев.

Но она не слушала.

— Замолчи! — сорвалась она, её крик был полон истерического отчаяния. — Хватит врать! Хватит говорить эти красивые слова, будто они что-то меняют! Ты, чёрт возьми, мой жених, Виктор! Человек, от которого я бежала! От всего этого!

Он встал, его лицо стало непроницаемым, а взгляд был полон того редкого выражения, которое бывает у человека, которого ударили в самое сердце.

— Послушай меня.

— Нет! — она отшатнулась, её глаза были полны слёз. — Я не хочу слушать. Не хочу больше ни слова.

Виктор резко