Дьявол Дублина (ЛП) - Истон Б. Б Страница 7

— Подожди. — Она повернулась ко мне. — Это ты всё сделал?

Я кивнул.

Я работал здесь каждый день с тех пор, как она уехала. Делать что-то руками было единственным способом не сойти с ума от ожидания. И я думал, что возможно, если привести коттедж в порядок, я смогу однажды здесь жить. Просто… сбежать и не возвращаться.

— Ой! Чайный сервиз бабушки! Я совсем про него забыла! — Дарби подняла крошечную чашку с подноса. — И смотри… тут даже чай есть!

Она притворилась, что пьёт дождевую воду, захихикала и поставила чашку обратно в залитое блюдце.

Когда она повернулась ко мне, её улыбка начала медленно гаснуть.

Я опустил голову, позволяя волосам закрыть лицо. Отец Генри уже много лет хотел меня подстричь, но каждый раз, когда заводил об этом разговор, я просто указывал на изображение Иисуса на стене — такие висели в каждой комнате — и он замолкал.

Я не хотел быть похожим на Иисуса. Бог и его сын были для меня так же мертвы, как и я для них. Мне просто нужен был барьер между мной и взглядом каждого ублюдка в Гленшире.

В школе было хуже всего. Они спорили, кто меня толкнёт, ударит, плюнет, отрежет прядь волос. Звали меня Адским Парнем. Говорили, что я сын Сатаны.

И это было правдой. Отец Генри так сказал. Он сказал это всей деревне.

Но не Дарби.

— Вау, — улыбнулась она. — Твои волосы так отросли.

Я видел только её проклятые жёлтые сапоги, когда она подошла вплотную.

— Я тебе кое-что принесла.

Она сунула мне в живот бумажный пакет. Из меня вырвался хрип, когда я поймал его. Он оказался тяжелее, чем я ожидал.

Я взглянул на неё сквозь волосы и прикусил щёку, чтобы не улыбнуться. Она подпрыгивала на месте, сияя.

— Открывай! Открывай!

Я поставил пакет на землю с глухим стуком и засунул руку внутрь. Достал стеклянную банку из-под корнишонов. Только вместо огурцов там была...

— Вода! — взвизгнула Дарби. — У дедушки только стаканы, так что пришлось взять старую банку, но я её очень-очень хорошо вымыла!

Я открутил крышку и понюхал. Пахло рассолом, но мне было плевать. Я не пил с самого завтрака. Я не хотел идти домой — вдруг Дарби придёт.

Если честно, я вообще не хотел идти домой.

Я пил эту уксусную воду большими глотками, пока не пришлось остановиться, чтобы вдохнуть. Потом пил ещё. Вода стекала по подбородку и за воротник, а Дарби смеялась.

— Видно ты очень хотел пить.

Когда я уже не мог влить в себя ни капли, я закрутил крышку и вытер рот футболкой, чувствуя, как снова горят мои щёки. Дарби, наверное, считала меня отвратительным, но если и так, она была слишком добра, чтобы это показать.

— Там ещё кое-что есть! — сказала она, показывая на пакет. — Смотри! Смотри!

Я поставил банку на землю и глубоко вдохнул. Потом снова полез в пакет. Пальцы задели что-то шершавое, крошковатое.

— Это твои любимые! — захлопала в ладоши Дарби, когда я вытащил пригоршню раскрошенного печенья.

У меня потекли слюнки, но горло сжалось так, будто на шею накинули тяжёлые ржавые цепи. Дышать стало трудно. Глотать? Невозможно.

Я положил печенье обратно. Дарби нахмурилась.

Я хотел сказать «прости». Хотел сказать, что скучал по ней каждую грёбаную секунду. Хотел сказать, что не могу есть, потому что со мной что-то не так — с моим горлом, и оно ничего не пропускает. Даже слово «спасибо».

Но я не смог. И это её расстроило.

Дарби уставилась на свои резиновые сапоги, надув губу, и меня накрыла ледяная паника.

Она уйдёт.

Если я ничего не сделаю, она уйдёт.

Я не мог говорить. Не мог есть. И в отчаянии сделал то, чего не делал с другим человеком с тех пор, как мне было пять.

Я шагнул вперёд и обнял её.

Её голова едва доходила мне до плеча, но она обвила руками мою талию и сжала так сильно, что я едва не рассмеялся.

Уткнувшись лицом мне в грудь, она сказала:

— Дедушка говорит, что мне нельзя с тобой играть, потому что твой папа Дьявол. Но мне всё равно. И ещё он говорит, что мой папа сукин сын, но ты же всё равно будешь со мной играть, правда?

Мне больше не хотелось смеяться.

Она знала. Знала и всё равно пришла.

Я зажмурился и кивнул сквозь боль, коснувшись подбородком её макушки, чтобы она почувствовала мой ответ.

— Отлично! — весело сказала Дарби, отпуская меня. — Тогда давай играть в парикмахерскую!

Она схватила один из сделанных мной стульев и поставила передо мной, высунув язык и нахмурив брови от сосредоточенности.

— Он тебя выдержит?

Я кивнул, всё ещё почти парализованный нахлынувшими эмоциями.

— Правда? Вау. Тебе надо создавать мебель, когда вырастешь.

Дарби убрала несколько предметов с чайного подноса, вылила из них дождевую воду и поставила их на стену позади меня. Потом подняла две тонкие палочки, сложила их буквой V и защёлкала ими, как ножницами. Удовлетворившись, она жестом пригласила меня сесть.

— Здравствуйте, сэр, и добро пожаловать в парикмахерскую «Маленький коттедж». Что привело вас к нам сегодня?

Стул скрипнул, когда я сел и уставился в землю.

Дарби встала прямо передо мной, и её нежные пальцы коснулись моего лба, откидывая волосы с лица.

— Бал в замке? Боже мой! — всплеснула руками Дарби, снова переходя на свой парикмахерский голос. — Ну не переживайте, сэр. Мы приведём вас в порядок в два счёта.

Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, пока её пальцы снова и снова скользили по моим волосам. Касались меня. Снимали единственное, за чем я мог прятаться, прядь за прядью.

Отбросив притворный голос, Дарби сказала:

— Это так весело. Может, я стану парикмахером, когда вырасту. Раньше я думала, что буду учителем, как мама, но она всё время такая уставшая и сердитая. Говорит, что преподавание — самая сложная работа на свете. А ещё говорит, что им мало платят, потому что «общество обесценивает традиционно женские профессии».

Последнюю фразу Дарби произнесла низким, взрослым голосом.

Она убрала мои волосы за уши и начала проводить по ним палочкой, будто расчёской, и я не знал, хочу ли, чтобы она остановилась, или чтобы это длилось вечно. Было больно. Не из-за колтунов или спутанных прядей — из-за нежности. Казалось, этой чёртовой палкой она распиливает моё сердце надвое.

— А ещё я хочу быть блогером, когда вырасту. У меня уже есть свой канал. Он называется «Приключения в Стране Плюшевых Мишек». Я снимаю видео со своими мягкими игрушками. Они все живут в Стране Плюшевых Мишек, и там есть король, королева и замок. В последнем видео был день рождения королевы, и все игрушки нарядились, сели в свои машины и поехали в замок на праздник. Машины я сделала из маминых коробок из-под обуви. Она разрешила.

И вдруг в голове вспыхнуло воспоминание.

Моя мама, склонившаяся над ванной, моет мне голову, когда я был маленьким. Казалось, я больше не в своём теле. Я стоял за её спиной в полутёмной ванной и смотрел, как она втирает пену мне в волосы.

Я чувствовал запах шампуня. Запах пота под её руками. Даже запах бокала вина, который она задела локтем, я видел, как он упал в воду с плеском, а четырёхлетний я в ужасе пополз в дальний угол ванны, пока красная жидкость расползалась ко мне, как лужа крови.

Я резко распахнул глаза, задыхаясь.

— Прости, — сказала Дарби, замирая. — Я постараюсь быть нежнее. У тебя тут пряди спутались.

Она бросила палочку и начала собирать мои волосы к макушке. Её пальцы ощущались как лезвия, скользящие по коже головы. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком больно.

Никто не прикасался ко мне так с тех пор…

С тех пор, как это делала она.

— Так вот, на дне рождения королевы, — продолжала Дарби, — все игрушки принесли подарки, танцевали, а потом у них была настоящая битва едой! У меня есть куча пластиковой еды из игрушечной кухни, и я сделала так, что они начали кидаться ею друг в друга. Это было так смешно. Король и королева тоже участвовали в битве.