Правило плохого парня (ЛП) - Мур Марен Страница 2

Я не знаю, сколько ему лет. Думаю, под семьдесят. Но он каждый день в мастерской, вкалывает больше, чем парни вдвое моложе.

Скорее всего, он будет приходить сюда, пока не умрет.

Его отец открыл эту мастерскую, когда Томми был ребенком, и назвал ее в его честь — чтобы однажды передать сыну. Только на Томми эта династия и закончится: своих детей у него нет.

Лишь мы — несколько парней, что дают ему больше хлопот, чем родные сыновья.

— Да, прости, — бурчу я, снимаю с крючка возле офиса свой замасленный комбез и влезаю в него.

Я ненавижу опаздывать. Это случается редко, тем более из-за… таких «дополнительных занятий». Просто потерял счет времени. Виноват.

Наконец он поднимает глаза от «Мустанга» и смотрит на меня. Лицо обветренное, будто его всю жизнь сушило на солнце. Через лоб тянется ровная полоса машинного масла.

— Думал, мы не будем превращать это в привычку? — он поднимает бровь.

Он говорит про прошлую неделю, когда я опоздал на час из-за того, что дома все пошло к черту, и я не хотел оставлять маму. Естественно, он об этом не знает.

Я никому не рассказываю про личную жизнь. Но если бы и рассказал — то ему. Томми слишком наблюдательный старик. И, по правде говоря, один из немногих людей, кому не плевать на меня.

— Да. Прости, старик. Больше не повторится.

Он что-то мычит, возвращается к коробке передач. Мало говорит, но когда говорит, ты слушаешь.

— Ложись спать, я разберусь. Поздно уже, — говорю я, подходя к «Мустангу» и доставая из кармана черную бандану, чтобы убрать волосы с лица.

Волосы уже слишком длинные, но ни времени, ни лишних денег на стрижку нет. Пару раз думал просто сбрить все к черту — этим летом жарко, как в аду, — но пока не дошли руки.

— Не указывай мне, пацан, — бурчит он, но все же откладывает ключ и выпрямляется. Спина у него уже не та, и после нескольких часов, согнувшись над машиной, он еще более раздражен, чем обычно. Но никогда в этом не признается.

Гордость — странная штука.

— И не указываю. Но если все сделаешь сам, что останется мне? — пожимаю плечами. — Мне нужна работа.

И я не вру, мне нужны деньги. Даже если отец как-то продержится на работе дольше месяца, рано или поздно он все испортит, и все мои сбережения уйдут на оплату аренды.

— Да, знаю. Как мама? — он вытирает руки тряпкой и смотрит мне прямо в глаза. — Все нормально?

— Нормально.

Он не знает всего, что происходит, но догадывается. И это его способ спросить, не спрашивая.

Думаю, он догадывается с того дня, как я в четырнадцать пришел сюда с двумя синяками под глазами и разбитой губой, попросив работу, не зная о машинах ровным счетом ничего.

С тех пор мы нашли схему: он отдает мне ночные смены, а я разбираюсь с тем, что не сделали днем.

Мне это нравится.

Тишина.

Пауза от домашнего ада.

И однажды я отплачу ему за все.

За то, что всегда оставляет для меня место на диване в квартире над мастерской. За то, что не задает вопросов, на которые я не хочу отвечать.

Он спас мне жизнь больше одного раза.

Томми кивает, уголки его глаз морщатся:

— Хорошо. Пару машин сегодня пригнали. Хочу закончить их к концу недели. Чертов электрокар с проблемой батареи. Удивительно, да?

Он ненавидит электромобили. Если бы не деньги, он бы разворачивал их прямо у ворот. Говорит, Америка была лучше, когда все держалось на мускуле1, а не на батарейках.

— Сделаю. Увидимся завтра, — отвечаю, кивая.

Он колеблется секунду, будто хочет что-то добавить, но просто кивает и бормочет «давай».

На ремонт уходит всего пару часов, и домой я возвращаюсь после двух ночи.

Я настолько выжат, что чуть не вырубился за рулем. Мне срочно нужно выспаться. План простой: душ, еда, и через полчаса я уже в кровати. Это даст мне примерно шесть часов сна перед лекцией по бизнес-экономике.

Теперь, когда снова начались занятия, придется урезать часы у Томми. Хоккейный сезон на носу, а значит, между хорошими оценками и выматывающими тренировками, подготовкой и играми, времени на подработку почти не останется.

Придется жить на сбережения.

Нам придется.

Сбрасываю сумку у двери, тихо стаскиваю кроссовки. Взгляд скользит по гостиной и останавливается на маме, свернувшейся на диване. Она спит.

Выглядит спокойно, и от этого внутри у меня что-то сжимается. Хотел бы я, чтобы ее жизнь была легче. Чтобы у нее было то спокойствие, которого она заслуживает.

Но этого не будет. Не пока она остается в этом доме с ним.

Я пытался убедить ее уйти. Уговаривал столько раз, что и не вспомню. Предлагал снять нам двоим квартиру. Но она всегда отказывалась. Говорила, что он ее муж, что она не бросит его, даже когда тяжело. Что они дали клятвы, и она не откажется от них.

Как будто то, что он пытается избить ее до полусмерти — это просто «тяжелый период».

Вот почему я до сих пор живу дома, а не в кампусе. Потому что я не оставлю ее здесь с ним.

Не могу. Меня пиздец как пугает мысль, что я не буду рядом и не защищу ее.

Мало что может сделать меня слабым. За свою жизнь я построил стену от всего, что могло бы меня задеть.

Но мама — это мое слабое место.

Самое мягкое. Самое уязвимое.

Я сожгу весь мир ради нее.

Начав с отца, если придется.

ГЛАВА 2

ЛЕННОН

Нет ничего, что я ненавижу больше, чем опаздывать.

И конечно же, именно сегодня, из всех возможных дней, это и произошло.

Виноват мой перфекционизм, но после месяцев ожидания я не хочу терять ни секунды.

Сдавленно вздыхаю, поправляю сумку на плече одной рукой, а другой распахиваю дверь арены.

Резкий холодный воздух бьет по щекам — долгожданное спасение от удушающей жары снаружи. Не верится, что целый год прошел с тех пор, как я последний раз была на льду. Год с тех пор, как чувствовала его под коньками.

Кажется, будто прошло куда больше. Особенно когда ты посвятила любимому делу больше половины жизни — а потом в одно мгновение его у тебя отняли.

Боже, даже представить не могу, какой инфаркт хватил бы моего отца, узнай он, что я здесь делаю. Я будто вижу, как его лицо заливается багровым, а на шее пульсирует та самая вена, которая вздувается, когда он злится.

Но… он не узнает. Я сохраню это в тайне, в безопасности, и там где у меня это не отнимут.

Впервые в жизни я делаю что-то для себя.

И, честно говоря, это… освобождает. Первый глоток настоящей свободы за столько времени, что я уже и не помню.

Глубоко вдыхаю холодный воздух, и губы сами растягиваются в улыбке, несмотря на комок нервов, сжимающий желудок.

Я знаю, что, скорее всего, больше никогда не выйду на лед как участница соревнований. Что мои дни в большом спорте, вероятно, позади. Год без тренировок — и мое тело уже не то, что раньше. Да и тренера больше нет, нет отточенных программ, я пропустила слишком много. Но даже если я больше никогда не буду соревноваться, я просто хочу кататься. Хотя бы пару часов в неделю. Хочу снова оказаться на льду — там, где всегда чувствовала себя в гармонии.

Волна возбуждения пробегает по спине, пальцы непроизвольно сжимают ремень сумки, когда я останавливаюсь у входа на тренировочный каток в университете. Я здесь впервые, и хоть он не такой современный, как большая хоккейная арена, для моих целей более чем подходит.

Тем более что он бесплатный. А мне сейчас не до капризов — не когда наконец-то можно снова выйти на лед.

Когда на первом курсе отец заставил меня бросить соревнования, он отказался оплачивать тренировки и аренду льда — по его мнению, фигурное катание было пустой тратой времени, отвлекающей от учебы и от перспективы стать идеальной «трофейной женой», какой он меня растил.

Это никогда не было моим решением. И часть меня до сих пор не может простить ему, что он отнял у меня нечто столь важное. Он лишил меня спасительного островка — и превратил это еще в один инструмент контроля.