Как они ее делили (СИ) - Рымарь Диана Страница 19

— Хотел и сказал, чего теперь… — Он пинает камешек на асфальте, не поднимая глаз.

В его голосе уже меньше уверенности, а морда кислая дальше некуда.

— Ты прекрасно знаешь, что без ведома нашего дяди сюда никто не поступает, хоть семи пядей во лбу. А у нее были нормальные баллы! — У меня кровь приливает к лицу. — На хер ты ее носом ткнул в то, что она тут по нашей протекции?

— А пусть знает! — Арам вскидывает на меня хмурый взгляд. — Пусть знает, что без нас ни в какой элитный вуз не попала бы…

Тоже мне любитель правды.

— Ну, ты доволен? — Наступаю на него со злобным видом. — Убежала, роняя кеды… Это то, чего ты добивался?

— Я, кстати, так и не понял, почему она так себя ведет. — Арам вдруг меняет тон, голос становится подозрительным. Он прищуривается, изучая мое лицо. — Нормально ж все было вплоть до похода в клуб. Ты что-то сделал с ней, Артур? Она на тебя так смотрела…

Дошло до жирафа на десятые сутки.

Наверное, мне надо бы как-то набраться смелости и признаться. Но… Как признаться в том, что отжучил девушку брата без ее особого на то желания? В голове мелькают воспоминания — полумрак вип-комнаты, затуманенный взгляд Насти, то особое ощущение, когда держал ее грудь в руках…

— Ничего я с ней не делал! Что я, придурок, что ли? — отвечаю, вытирая внезапно взмокшие ладони о джинсы.

— Смотри у меня, если я узнаю, что ты что-то с ней сделал, братом считать перестану! — Его слова бьют под дых.

Стыдно пиздец.

— Ничего я с ней не делал! — повторяю упрямо.

Отвожу взгляд в сторону. Там, вдалеке, маршрутка с Настей превращается в маленькую точку, исчезает за поворотом. Вместе с ней исчезает и что-то внутри меня — может быть, последние остатки самоуважения.

И признаться сил нет, и носить в себе это все — тоже.

Глава 21. Подруга

Настя

Конечно же, я села не в ту маршрутку.

Мне вообще было без разницы, в какую садиться, лишь бы уехать от этих двоих…

Сил не было их слушать. Гады!

Меня аж трясет всю от возмущения.

Устраиваюсь в конце маршрутки — на самом дальнем сиденье. Мне везет, достается место у окна. Отворачиваюсь от остальных пассажиров и смотрю на улицу.

Кусаю губы, чтобы не расплакаться. Никому не хочу показывать, как расстроена.

Может, я дура? Или понятия у меня дурные? Но я сообразить не могу, что должно быть в голове у людей, когда они берутся вершить чужую судьбу без спроса. Будто я какая-то кукла, которую можно дергать за ниточки: туда пошла, это сказала, с этим поговорила. Всю жизнь решали за меня — сначала мама, теперь эти… Герои.

Я просила их за меня с дядей общаться? Умоляла о помощи, валялась в ногах? Нет же! Сама бы справилась как-нибудь. Может, не идеально, но по-своему. По-честному. Поступила бы куда-то еще, тем более отлично, что оказалась бы подальше от этих…

И они не смогли бы дальше портить мне жить.

Может быть, они еще и должной меня считают за то, что помогли с поступлением? Прямо вижу, как ждут от меня слезной благодарности. Особенно Арам — наверняка уже представляет, как я падаю перед ним на колени с криками: «Благодарствую покорнейше, спаситель мой!»

Что до Артура…

Это его «Я люблю тебя» больно резануло по нервам.

Скальпелем по живому. По еще не зажившей ране.

Вот так просто взял и сказал, словно это какая-то мелочь, которую можно бросить между делом. «Привет, кофе будешь? Кстати, я люблю тебя».

Первый раз в жизни мне говорят эти слова, не считая родителей, конечно.

И кто это делает?

Артур?!

Тот самый Артур, который смотрел на меня сверху вниз в школе. Который вертел мной, как вздумается. Который…

Да он же трахнул меня исключительно назло брату! Может, даже не хотел, учитывая, как потом себя повел. И в лицо заявил, чтобы я шла Араму докладывала.

Фу!

Нет, я бы поняла, если бы он признался мне в любви там в вип-комнате, где мы с ним…

Я ждала этого! В моем романтичном мозгу эти два события очень даже сочетались.

Думала, он поднимет меня после того, как прекратит мучить своим членом, скажет что-то из разряда: «Настенька, ты самая лучшая девочка на свете. Прости за грубость!»

Да, наверное, я и правда дура. Наивная кретинка, которая все еще верит в сказки, если я правда хоть на секунду допускала такой вариант в голове.

И теперь это его: «Я люблю тебя!»

Зачем? Почему? Неужели он думал, я поверю?

От всей этой ситуации тошнота подкатывает к горлу. Запах в маршрутке откровенно раздражает, такое ощущение, что тут бензин разлили, и от этого ощущения никуда не деться. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, терплю.

Еще две остановки, и я выйду, пересяду на трамвай.

А все же в голове не укладывается, как Артур смеет произносить слово «любовь», когда сделал Алиску беременной? Какой же лицемер! В одной постели с ней, а признается мне.

Это даже не смешно — это жалко.

Неужели он думает, что у меня настолько пусто в голове, что я на это поведусь? Или для него это нормально — развлекаться с одной, а «любить» другую?

Но ведь было же что-то… Что-то настоящее между нами. Или мне только казалось?

А если бы… если бы не было этой беременности? Если бы Алиска не ждала от него ребенка?

Да не будь у Алиски ребенка, я бы, наверное, выслушала Артура. Ведь двести раз приходил.

Дала бы шанс объясниться. Потому что я до сих пор не понимаю, зачем он так жестоко повел себя со мной в випке. Чего ожидал? Чего хотел добиться тем унижением? Ведь он практически размазал меня по плинтусу.

Может быть, я даже дождалась бы извинений.

Думаю об этом, и самой становится смешно.

Тихонько фыркаю, чтобы пассажиры маршрутки не услышали.

Да кто я такая, чтобы великий Артур передо мной извинялся? Не по чину какой-то там Насте требовать извинений от самого Артура. Он же пуп земли, центр вселенной. Небось, считает, что одним своим «я люблю тебя» уже делает мне одолжение.

И Арам туда же.

Ишь ты, плебейка Настя, смеешь нос воротить от нас таких расчудесных.

Чуть надвое меня не разорвали на той остановке.

Сжимаю телефон в кармане, борясь с желанием написать Артуру что-нибудь едкое и злое. Давно подмывает, если честно.

Или наоборот — взять и спросить, какого черта он признался мне в любви? Это такая издевка? Почему сейчас? После того как повел себя со мной, как с грязью.

Разве любимых унижают? Разве спят с подругами любимых?

Нет, нет и нет. Все это могло прийти только в воспаленные головы Григорянов.

Наконец я выбираюсь из маршрутки, собираюсь топать на трамвайную остановку. Морщусь из-за порыва осеннего ветра.

В этот момент телефон пиликает сообщением.

Хватаю, проверяю — не Григоряны ли с нового номера. Они могут.

Но сообщение от Алиски: «Можешь, пожалуйста, сходить со мной к врачу? Я одна боюсь!»

Замираю прямо на тротуаре, не дойдя до трамвайной остановки метров двадцать.

Чувствую, как внутри все скручивается в тугой узел. Хочется швырнуть телефон об асфальт. Вот она — настоящая ирония. Идти с ней к врачу, чтобы проверить ребенка от парня, который только что признался мне в любви.

Но сквозь злость и обиду пробивается что-то еще. Жалость? Сочувствие? Понимание?

Хоть и зла на Алиску ужасно за то, что она спала с моим Артуром, а все равно очень понимаю ее страх.

Так, стоп. Моим Артуром? С каких это пор он мой? Нет, совсем он не мой, и никогда им не будет. Не после того, что совершил. Такое, вообще-то, не прощается!

А все-таки это страшно — вот так залететь в восемнадцать.

Когда ни кола, ни двора, ни мамы, которая поддержит.

А учитывая наши с Алиской отрицательные резус-факторы… Перспектив у подруги фиг да нифига.

Она коза, конечно, и до хорошего друга ей далеко, но в такую минуту она, наверное, все же заслуживает немного поддержки. Я ж не свинья, в отличие от некоторых. И без разницы, кем меня считают Григоряны.