Правило плохого парня (ЛП) - Мур Марен Страница 18

— Не, я пас. Я не любитель выпить.

Не буду говорить ей, что скорее утоплюсь, чем выпью хоть каплю алкоголя. Последствия того, что мой отец — алкоголик и наркоман. Я никогда не притронусь к этой дряни.

Она кивает, молчит, подносит бокал к пухлым, накрашенным красной помадой губам и делает большой глоток.

Я довольно ясно представляю, чего ждать от этого фарса сегодня вечером. Но чего я точно не ожидал?

Ее в этом чертовом платье. Черный атлас облегает каждый изгиб так, что у меня слюна течет. Я чуть не подавился, когда только увидел ее, и жар прокатился по телу, когда взгляд зацепился за длинный разрез, тянущийся по бедру, и красные «трахни-меня» каблуки, прибавившие ей несколько сантиметров роста. Даже так она остается маленькой рядом со мной, ее голова едва достает до моей груди, но, черт, в этом платье ее ноги кажутся бесконечными.

Но я не признался, что она чуть не свалила меня с ног сегодня. Вместо этого я ограничился «милое платье», хотя в голове у меня вертелось целое сочинение.

Например, о том, как мой член напрягается в этих идиотских брюках при одной мысли закинуть ее ноги себе на плечи и заставить ее вонзить каблуки в мою спину до крови, пока я ее пожираю.

С подобного не начинают разговор.

— Черт. Вот он, — бормочет она, глаза расширяются. Я прослеживаю ее взгляд через комнату и вижу «его» — ее отца. Сходство между ними поразительное: те же каштановые волосы с рыжим отливом, высокие скулы, яркие зеленые глаза. Одет он так, будто собрался на гребаную церемонию «Оскар», а не просто очередной богатый ублюдок без капли совести и с кошельком, полным денег, полученных далеко не честным путем.

Я чувствую, как она чуть напрягается рядом, выпрямляется, словно воин перед боем, и я делаю то же самое.

Не из-за того, чтобы подражать ей, а потому что сейчас я встречу человека, которого ненавидел почти всю свою жизнь каждой клеткой.

Затаенная ярость раскаленно пульсирует под кожей, грозя прорваться, пока я смотрю на него — беззаботно смеющегося, окруженного богатыми дружками, в дорогом костюме и часах, проживающего жизнь, которую он не заслужил, пройдясь по головам других.

Я сжимаю кулак у бедра, сгибая и разгибая пальцы, когда они начинают ныть.

Мне хочется вцепиться ему в горло и сжимать до тех пор, пока эта ярость не уйдет, но я задвигаю это глубже, прячу под маской на лице. Мне нужно играть в долгую игру.

Мне нужно довести это до конца, иначе все окажется напрасно.

И от одной мысли, что я наконец встречу того, кто превратил мою жизнь в чертов бардак, по спине пробегает острый разряд волнения.

Я взгляну ему в глаза, пожму руку, на которой — метафорическая кровь моей семьи… и он даже не догадается, что я собираюсь разнести в клочья всю его чертову жизнь.

Что я трахну его дочь, заберу ее драгоценную невинность, и ему придется жить с тем, что именно такой мусор, как я, ее испачкал.

Он не поймет до тех пор, пока не станет слишком поздно. Пока я не запятнаю ее полностью и не разрушу.

Эдвард Руссо заплатит за то, что он сделал. Так или иначе.

— Похоже, наш выход, — тихо говорю я.

Ее взгляд резко переходит на меня, и я ухмыляюсь, протягивая руку и перехватывая ее свободную ладонь — ту, что не вцепилась в бокал шампанского так, что, кажется, он вот-вот треснет. Переплетаю наши пальцы.

Ее ладонь теплая и чуть влажная — признак того, что она до смерти нервничает. Даже больше, чем хочет показать мне.

Это загадка. Она таскает меня с собой в роли фальшивого парня, чтобы разозлить отца, насолить ему, но при этом явно волнуется, что тот подумает. Для человека, который так старается сделать вид, что ей плевать, собственное тело выдает ее с головой.

Это единственное, что я не могу понять, не могу уловить.

Зачем?

Зачем вдруг этот бунт, если она, похоже, никогда в жизни не делала ничего плохого?

Что изменилось? Что подтолкнуло ее использовать меня как способ отомстить отцу?

Ее взгляд опускается туда, где наши пальцы сцеплены, и я вижу, как она сглатывает.

— Просто… иди за мной, — наконец говорит она, поднимает бокал и одним махом осушает шампанское, затем ставит его на ближайший столик. Она шумно выпускает воздух и начинает тащить меня сквозь толпу.

Я чувствую, как она нервничает, и думаю: если бы она знала, кем на самом деле является ее отец… стала бы она относиться к нему так же? Стала бы волноваться о его мнении, зная обо всем том дерьме, которое он прятал от нее?

Что-то подсказывает… нет, не стала бы.

И я жду не дождусь, когда все это, мать его, рухнет.

Пару человек, мимо которых мы проходим, поднимают бокалы и что-то говорят Леннон, но она не сбавляет шаг, продолжая идти прямо к другой стороне зала.

Это ее стихия, место, в котором, я уверен, она бывала уже тысячу раз. Но, странным образом, все равно кажется, что она сюда не вписывается. Не до конца. Не так, как остальные.

И это меня удивляет. Может, она такая же волчица в овечьей шкуре, как и я… или, может, Леннон Руссо — это нечто, что я еще даже не успел открыть.

Мы останавливаемся всего в нескольких шагах от ее отца, который и не замечает, что дочь стоит прямо перед ним — слишком увлечен разговором с высоким парнем в чертовом длинном пиджаке, словно он английский лорд.

Я чувствую, как ее ладонь дрожит в моей, как нервное напряжение растет. Я подаюсь ближе, склоняю голову к ее уху.

— Ну так что, насколько мудаком мне быть? Чтобы, так сказать, мы понимали друг друга.

Изумрудные глаза встречаются с моими.

— О, ну… просто будь собой.

Ох, она даже не представляет.

Я едва успеваю кивнуть, как ее отец поднимает взгляд, впервые ее замечает. Глаза его чуть расширяются, но тут же на лицо опускается привычная, отточенная маска. Он чуть наклоняется и что-то шепчет на ухо блондинке, стоящей рядом, видимо, ее мать. Та поднимает глаза, переводит взгляд с нее на меня и обратно, кивает и натягивает улыбку, фальшивую ровно настолько, насколько фальшива она сама.

Пора, Золотая Девочка.

— Леннон, милая, я так рад, что ты смогла прийти, — говорит он, подходя ближе и обнимая ее за плечи.

Со стороны это выглядит… натянуто. Она стоит скованно, выглядит откровенно не в своей тарелке, и я думаю — почему?

Хм. Может, у них с отцом все гораздо сложнее, чем я думал.

— Привет.

Мать делает шаг вперед и заключает ее в объятия. На ней изумрудное платье, шею и запястья украшает блеск алмазов. Она касается губами обеих щек дочери, потом, оставив руки на ее предплечьях, отстраняется, чтобы окинуть ее взглядом.

— Ты просто великолепна, дорогая. Мне очень нравится это платье. Очень классическое.

Леннон вежливо улыбается.

— Спасибо.

Наконец, мать переводит взгляд на меня, улыбка чуть тускнеет.

— А это… кто?

Она сглатывает, глядит сначала на меня, потом на родителей.

— Это Сейнт. Мой…

— Парень, — заканчиваю я за нее с ухмылкой.

Мать выглядит почти так же удивленной, как и отец, но ее безупречная улыбка не исчезает. Видно, она прекрасно умеет сохранять маску. Но я-то вижу сквозь эту чушь. По мелочам: резкий вдох, дрожь в улыбке, сглатывание.

Я как никто другой знаю, как важно не позволять миру увидеть, что скрывается за маской.

Протягиваю руку ее отцу, и его взгляд медленно скользит вниз, задерживается на темной татуировке на тыльной стороне моей ладони.

Хотел бы я достать телефон и сделать снимок его лица. Как будто он учуял дерьмо — нос чуть сморщен, кожа на переносице складками, губы натянуты в странную смесь улыбки и гримасы.

— Парень? — бормочет он, полностью проигнорировав мою руку.

— Это не так давно произошло, но я не могла больше тянуть, хотела, чтобы вы с мамой его встретили, — говорит Леннон, глядя на меня. Я подмигиваю ей, готов разыграть мудака на полную — жду, когда жилка на его шее вздуется еще сильнее. Он уже налился свекольным цветом. Ему бы давление проверить.