Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина Страница 9

Когда он, выпив чай, стал собираться, я снова, уже почти без надежды, спросила:

— Вы не могли бы… забрать мои документы из машины? Паспорт…

Он, натягивая куртку, обернулся, и на его лице мелькнуло раздражение.

— Да. Сегодня приеду и заберу. Если машина ещё там.

Он ушёл, и дом снова погрузился в тишину. Но на этот раз тишина была иной — тяжёлой, тревожной. Я слонялась по дому без дела, налила себе чаю, но не смогла пить. Нервы были натянуты, как струны.

В конце концов, я упала на диван, взяла пульт и включила телевизор, просто чтобы заглушить навязчивые мысли. Мелькали утренние шоу, реклама. Переключила на новостной канал.

И обомлела.

На экране была моя фотография. А рядом фотография отца, серьёзная, деловая. Диктор за кадром говорил ровным, обеспокоенным голосом:

«…продолжаются поиски Сони Герц, 20 лет, пропавшей в ночь на понедельник по дороге из загородного дома в районе лесного массива. Отец девушки, известный судья Станислав Герц, обратился в правоохранительные органы и организовал волонтёрский отряд. За любую информацию, ведущую к обнаружению Сони, назначена солидная денежная награда. По последним данным…»

Дальше я не слышала. В ушах встал оглушительный гул. Кровь отхлынула от лица, ладони стали ледяными и влажными. Меня ищут. Отец. И, конечно же, с ним Виктор. Они уже вовсю раскручивают эту историю, делают из меня «несчастную пропавшую», зазывают волонтёров… «Солидная награда».

Меня затрясло. От страха руки дрожали так, что я еле удержала пульт. Что они со мной сделают, когда найдут? Отец не простит побега. А Виктор… Я представила его стеклянные, ненасытные глаза, и меня чуть наизнанку не вывернуло.

Я сидела, сгорбившись, трясясь, пытаясь совладать с паникой, когда услышала за окном рев двигателя. Не просто звук подъезжающей машины. Это был яростный, агрессивный рёв, переходящий в визг тормозов.

Подбежала к окну. Тёмно-зелёный джип Тимофея ворвался на полянку перед домом на такой скорости, что казалось, он сейчас врежется в стену. Он затормозил в последний момент, подняв вокруг себя целую метель из снежной крупы. Дверь распахнулась, и из машины буквально вылетел Тимофей. Он с такой силой хлопнул дверью, что стекло в окне дрогнуло.

Его вид был устрашающим. Он не шёл. Он нёсся к дому, его лицо было искажено чем-то первобытным и яростным. Глаза… они не просто блестели. Они, казалось, светились изнутри мрачным, сконцентрированным огнём.

Он ворвался в дом, дверь захлопнулась за ним с грохотом. Я отпрянула от окна, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Он появился в дверном проёме гостиной, его грудная клетка тяжело вздымалась. Мужчина нашёл меня взглядом. И этот взгляд был подобен удару. Он обжигал такой ненавистью, что я почувствовала как кончики пальцев леденеют от страха.

— Ну-ка, скажи мне, кукла, — его голос был низким, хриплым, будто сквозь стиснутые зубы. — Как у тебя фамилия?

Он надвигался на меня, и я отступала, пока спиной не упёрлась в каменный выступ камина. Холодный камень впился в лопатки сквозь ткань халата. Он сверлил меня взглядом. Мрачным, безумным, читающим всё насквозь. Врать было бесполезно и невозможно. Язык прилип к нёбу.

Я сглотнула противный ком страха. Мне было нереально, животно страшно.

— Герц, — тихо выдохнула я. Звук был чуть громче шёпота. — Моя фамилия Герц.

Он замер. А потом медленно, как дикий зверь перед прыжком, наклонился ко мне. Наше лица оказались в сантиметрах друг от друга. И в этот момент я увидела. По-настоящему увидела.

Его глаза. Чёрные зрачки расширились, поглотив почти всю радужку, но по самому краю, там, где должен был быть карий или серый цвет, плясали, переливаясь, искры тёмного, жидкого золота. Не человеческого. Ничего человеческого. Острого, хищного, древнего.

Оборотень. Он и правда был оборотнем. И в этот момент страх за свою жизнь схватил меня за горло ледяной рукой. Меня прошиб холодный пот.

— А не твой ли папаша Станислав Герц? — Он выплюнул эти слова мне в лицо. Его дыхание было горячим, пахло железом и яростью.

Я, трясясь как осиновый лист, кивнула. Слова застряли. Я попыталась вдохнуть, но воздух застревал в горле и кажется не доходил до легких.

— Да… моего отца так зовут.

И в следующий миг всё исчезло. Весь мир сузился до его огромной руки, которая с молниеносной, нечеловеческой скоростью впилась мне в шею сзади. Не сдавливая горло, но сковывая, лишая возможности отстраниться. Он притянул меня так близко, что нашлись почти нос к носу. Я могла различать каждую чёрточку в его глазах, каждую искру того дикого, золотого огня, что бушевал в их глубине.

Время остановилось. В доме стояла гробовая тишина, нарушаемая только бешеным стуком моего сердца и его тяжёлым, яростным дыханием. Его пальцы обжигали кожу на моей шее. В его взгляде не было ни капли той насмешки, что была раньше. Там была чистая, необузданная ненависть.

ГЛАВА 6. Безжалостный

Слова повисли в воздухе, тяжелые и острые, как лезвие. «Судья». Не имя, не профессия. Клеймо. Тимофей произнес его с какой-то леденящей интонацией, от которой кровь застыла в жилах. Его глаза, в которых плясали золотистые искры, сузились, впиваясь в меня с новым, хищным интересом.

— Не ожидал, что мне так повезёт.

Повезло.

В его устах это звучало как приговор. Мой инстинкт кричал об опасности. Я дернулась, пытаясь отстраниться, но его рука на моей шее была непоколебима. Железный захват, не оставляющий пространства для манёвра.

Страх, уже знакомый, перерос в нечто большее. В чистое, неразбавленное животное ощущение угрозы разрывающее мое сознание. Он сжал мои лёгкие, приковал к месту. Я впилась ногтями в его запястье, но это было бесполезно. Моё сопротивление испарилось, не оставив и следа. Он подавлял меня. Жестко. Бескомпромиссно.

— Т-Тимофей, что вы делаете? Мне же больно!

Голос мой звучал чужим, сдавленным. Я ненавидела эту слабость, этот предательский трепет.

— Тебе больно? — Он повторил мои слова, и его низкий голос стал центром вселенной. Всё остальное — комната, свет, звуки. Словно стёрлось, потеряло значение. Остался только он и его глаза.

Не глаза. Два жёлтых угля, тлеющих в чёрной глубине его души. В них горела не ярость, а что-то древнее и более страшное. Холодная, безжалостная ненависть. — Отпустить тебя?

Что-то внутри, какая-то последняя глупая надежда, заставила меня кивнуть.