Игра желаний: Преданность - Хейзел Райли Страница 87

Меня тошнит.

— И к слову, — продолжает Кронос. — Вы не сможете открыть дверь. Она оснащена внутренним механизмом, который срабатывает только на мои отпечатки или отпечатки членов моей семьи.

Я опускаю взгляд на внутреннюю ручку. Там и вправду экран сканера. Я сжимаю кулаки и глубоко вдыхаю. Эта информация может мне пригодиться. Возможно, отец считает, что я недостаточно храбра, чтобы сбежать и броситься в толпу, но он ошибается.

Повернув голову налево, я встречаюсь взглядом с Эросом. Он в углу танцпола, в наручниках и с закованными лодыжками. На нём тоже красная мантия, но он не выглядит напуганным. Боюсь представить, что с ним делали в те дни, когда он был заперт. Смерть была бы милосерднее наказаний Кроноса.

Еще два алых плаща перемещаются влево, ныряя в темноту. Кронос реагирует на это лишь закатыванием глаз. Он щелкает пальцами и громко называет имя.

Через несколько секунд зал заливает ярким светом, как это обычно бывает во время балов. Темных зон больше нет, каждый угол виден как на ладони. У края танцпола толпится народ, пытающийся спрятаться. Там же стоят другие вооруженные люди, преграждая им путь.

— Кто-то из них наверняка вор, — предполагает Марсель, тот самый мужчина, которого отец упоминал раньше. — Зачем иначе убегать? Кто-то из них нашел чек и пошел прятаться. Остальные сделали это просто потому, что они глупые трусы, не способные соображать.

Он прав. Если у них нет других зацепок, чтобы найти виновного, стоит пойти по этому пути. Кто первым начал движение?

— Мы должны убить их всех, чтобы развеять сомнения, — заключает он.

Что?!

— Но там как минимум двадцать человек! — протестует женщина с рыжими локонами. — Мы не можем казнить их всех!

— Среди них точно вор, Аннализ, — обрывает её Марсель. — Поверь мне.

Гермес за моей спиной издает раздраженный звук. — И это говорит Марсель, который трахает четырех мужиков разом. Какое доверие, Марсель?

Остальные участники начинают поддаваться логике Марселя, и постепенно поднимается лес рук, голосующих за убийство тех двадцати, что пытались скрыться. Лишь трое из них пробуют бежать в последний раз, прежде чем их безжалостно хватают и выстраивают в ряд в центре танцпола.

Оказавшись под светом софитов, они стоят лицами к нам. Отец встает с трона и подходит к бронированному стеклу, прищуриваясь, будто пытаясь лучше разглядеть их лица. Он ищет среди них киллера? Почему? Он знает его личность, но не лицо. Что это, черт возьми, значит?

— Отец, прошу тебя, прекрати это, — умоляю я. — Мы узнаем, кто убийца, другим способом.

Он будто не слышит меня. Его выражение лица становится всё более разочарованным, он качает головой и издает досадливый звук. Жестом руки он отдает приказ покончить с ними.

Первое тело падает на пол раньше, чем я успеваю заметить момент выстрела. Один из Палачей проверяет карман и объявляет, что это был не вор. Когда очередь доходит до второго, я опускаю взгляд и вздрагиваю от звука выстрела.

Пальцы отца барабанят по стеклу в нарастающем, лихорадочном ритме. — Где же ты, черт возьми… — шипит он.

— Это бесполезно. Как ты надеешься найти человека, внешности которого не знаешь? — спрашиваю я его.

— Я не знаю его нынешней внешности, — поправляет он, давая новую зацепку. — Но, возможно, приложив усилия, я смогу сопоставить его со своим воспоминанием.

Я хватаю его за руку, заставляя посмотреть мне в глаза. Он не кажется раздраженным моим жестом. — А если его здесь нет? Если он упустил шанс явиться на бал? А если он придет завтра и убьет меня? Не давай умирать невинным. Ты еще можешь остановиться. Прошу тебя.

Он поднимает свободную руку, и казни прекращаются — как раз когда очередь дошла до третьего. Всё внимание приковано ко мне и отцу; он не сводит с меня глаз, и его выражение настолько загадочно, что он может сказать или сделать что угодно прямо сейчас.

Он сокращает дистанцию и наклоняет голову, опускаясь до моего уровня. — Никто не пробирается на мой остров и не угрожает моей семье. Никто не убивает мой персонал. Никто не смеет так насмехаться надо мной, Афродита. Киллер выйдет на свет сегодня ночью, и я сдеру с него кожу заживо, прежде чем обезглавить без жалости. Тебе ясно? Оставь при себе свои благопристойные речи и докажи, что ты — Лайвли!

Я стискиваю зубы. — Нет.

Он улыбается и придвигается еще ближе; я отступаю, но он тут же меня перехватывает. — Хочешь знать, у кого из моих дорогих друзей чек на миллион?

Я не отвечаю, зная, что он всё равно скажет.

Медленно он запускает руку под пиджак и вынимает из внутреннего кармана чек. Машет им у меня перед глазами. Миллион долларов. Вот он — уличающий предмет, из-за которого должны казнить вора и из-за которого должны выиграть Охотники.

Даже мои братья рядом с нами вскакивают со своих мест с потрясенными лицами.

Мать и глазом не ведет. Конечно, она всё знала. Но я умею искать слабости матери — те мелкие жесты, что выдают её. Смотрю на её руку, лежащую на подлокотнике трона. Пальцы едва заметно дрожат. Это почти неуловимое движение, но я его вижу. Единственный сигнал, указывающий на то, что Рея Лайвли в состоянии тревоги и сильного беспокойства.

— Я хотел отложить этот момент… — продолжает отец. — Я хотел увидеть лица всех осужденных прежде, чем их убьют, чтобы убедиться, что среди них нет того, кого я считаю киллером. Мне надоело. Мы продолжим игру.

— Что ты имеешь в виду? — Голос мой дрожит.

Не нужно обладать интеллектом Аполлона, чтобы понять, как продолжится охота.

Отец хватает меня за руку, кладет в неё чек и заставляет сжать пальцы вокруг него. Затем поднимает мою руку вверх, показывая гостям, что теперь Вор — это я.

— Отец! — вскрикиваю я.

— Ты что, творишь, черт возьми?! — орет на него Гермес.

Отец прикладывает палец к идентификационной панели, и охранник снаружи опускает ручку, открывая дверь.

Он хочет выбросить меня туда, в яму со львами. Хочет сделать из меня наживку.

Ужас вызывает новый приступ тошноты. Это невозможно. — Ты был готов убить половину присутствующих, чтобы найти киллера, а теперь бросаешь меня им на растерзание? — шиплю я.

Я отчаянно ищу взгляд матери. Она заставляет себя не смотреть на меня, держа подбородок