Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко - Ника Мур Страница 8

«Подменили, — в сотый раз подумала я, прижимая ладони к груди. — В лесу Морозко её подменил. Настоящую Марфушу в ледяной столб превратил, а нам прислал лешачиху в её обличье. Иначе отчего она заставила меня столы песком драить?»

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ныли, кожа на ладонях горела, содранная жесткой мочалкой. Матушка от одного вида чистого стола чуть в обморок не упала, всё причитала, что «грязь — она для тепла, а в чистоте только покойники лежат». Но стоило Марфуше просто поглядеть на неё — холодно так, сверху вниз, — и матушка притихла. Схватила тряпку и давай углы выметать, будто её домовой укусил.

Страшно мне было. Старая Марфуша — она понятная. За волосы оттаскает, валенком запустит, велит косу расчесывать, пока руки не отвалятся — это привычно. От этого убежать можно, спрятаться. А от этой — новой — куда денешься? Она не кричит. Она… приказывает.

Ночь прошла в тревоге. Мне всё чудилось, что сундук сейчас раскроется и оттуда полезут синие ледяные руки, чтобы утащить нас всех в лесную чащу. Но сундук лишь тихонько гудел, словно шмель в цветке, и пах земляникой. Посреди зимы! Это ли не колдовство?

Рассвет едва коснулся слюдяных окошек, когда Марфуша вдруг вскочила. Не потянулась сладко, не заныла, требуя горячего сбитня в постель, а вскочила на ноги разом, будто её пружиной подбросило.

Я замерла в своем углу, превратившись в тень.

Марфуша подошла к лохани с водой, которую я натаскала еще с вечера. Она зачерпнула ковш и… охнула.

— Ледяная. Прекрасно. Шоковая терапия для эпидермиса, — пробормотала она слова, от которых у меня мороз по коже пробежал. — Так, Мария, соберись. Лицо — это витрина бизнеса.

Она принялась умываться. Но как! Она не просто плеснула водой, она терла кожу ладонями так неистово, будто хотела её вовсе стереть. А потом началось самое страшное. Марфуша достала мешочек с мелкой золой и песком, зачерпнула горсть и принялась возить этим по своим щекам, на которых еще алели остатки вчерашней свеклы.

— Ой… — не выдержала я и пискнула, прикрыв рот рукой.

Она замерла. Обернулась. Щеки у неё были пунцовые — не от краски, а от того, что она их едва не до мяса растерла. Глаза блестели остро, как сосульки на солнце.

— Настенька? Ты чего там за печкой застряла? — голос её был бодрым, звенящим. — Выходи. Хватит в партизан играть.

Я вышла, пошатываясь от страха. Юбку теребила в пальцах, голову опустила.

— Прости, сестрица… я не хотела мешать…

Марфуша — нет, я не могла называть её так в мыслях, это была какая-то другая женщина в Марфушином тулупе — подошла ко мне. Я ждала удара. Инстинктивно плечи втянула, глаза зажмурила.

Но вместо удара почувствовала, как её теплая рука коснулась моего плеча. Не толкнула, а просто легла сверху.

— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? — спросила она. Голос у неё стал мягче, но в нем слышалась такая сила, что у меня коленки подогнулись. — Я тебя вчера обидела?

— Нет, сестрица… что ты…

— Значит, слушай. У нас сегодня план — громадьё. Нужно инвентаризацию провести, понять, сколько у нас активов, а сколько пассивов. А для этого мне нужен помощник.

Я подняла глаза. Марфуша… она была чистой. Совсем. Свекла исчезла, оставив лишь здоровый румянец. Черные брови-гусеницы, которые она вчера так старательно вырисовывала сажей, смылись, и под ними оказались её собственные — светлые, аккуратные. Лицо её стало… обычным. Но глаза! В них больше не было ленивой мути. В них горел огонь, да такой холодный и расчетливый, что мне стало еще страшнее.

— Настенька, — повторила она, и моё имя в её устах прозвучало как заклинание. Раньше она звала меня «Эй, образина!» или «Поди сюда, дрянь!». А тут — Настенька. — Сядь.

Она указала на лавку, которую я вчера выскоблила до белизны.

— Как… сестрица? — я икнула от неожиданности. — Садиться? Мне же… мне же печь топить, корову доить, снег грести…

— Печь подождет. Корова тоже не убежит. Сядь, говорю. У тебя вид такой, будто ты марафон по сугробам бежала. На износ работаешь, милая. А мне нужен эффективный сотрудник, а не заезженная лошадь.

Я присела на самый краешек лавки, готовая сорваться в любой миг. Сердце колотилось в горле. «Точно откармливает, — мелькнула шальная мысль. — Или проверяет, много ли во мне сил осталось, прежде чем в печь засунуть или в лесу бросить».

Марфуша тем временем подошла к зеркальцу, которое я еще не успела выкинуть по её вчерашнему приказу. Посмотрела в него, поморщилась.

— М-да. Тургор, конечно, так себе, но исходный материал здоровый. Широкая кость, хороший метаболизм. Будем лепить из того, что есть.

Она обернулась ко мне и вдруг улыбнулась. От этой улыбки у меня мороз по коже пробежал — зубы белые, глаза острые.

— Ты завтракала?

— Я… я после вас, сестрица… остатки подберу…

— Отставить остатки! — гаркнула она так, что я чуть с лавки не свалилась. — Мы теперь — одна команда. Один агрохолдинг, понимаешь? Раздельное питание отменим. Будем есть все вместе. Жиры, белки, углеводы — всё в дело.

В этот момент за занавеской послышался стон, перешедший в натужный кашель. Матушка проснулась. Она выплыла в горницу, почесывая бока и зевая во весь рот, но стоило ей увидеть Марфушу, как зевок застрял у неё в горле.

— Ой… — матушка попятилась, едва не запутавшись в собственных пятках. — Ой, батюшки… Доченька? Марфушенька? Это ты ли?

— Я, маманя, я. Кто же еще? — Марфуша деловито поправляла платок на голове.

— А лицо-то… лицо-то где⁈ — взвыла матушка, подлетая к ней и ощупывая воздух перед Марфушиным носом. — Обобрали! Обокрали! Красоту-то лесной дед отобрал! Где румянец ядреный? Где бровки соболиные? Ой, страсть-то какая… бледная, как поганка! Кто ж тебя замуж-то возьмет теперь, облезлую такую?

Матушка замахнулась на меня, привычно ища виноватую:

— Это ты, змея подколодная, воду подменила! Сглазила сестру!

Я сжалась, ожидая привычного удара, но Марфуша… она просто выставила руку вперед. Спокойно так, но матушка замерла, будто на стену наткнулась.

— Маманя, — голос Марфуши был тихим, но в нем звенел металл. — Хватит кудахтать. Яйценоскость от ваших криков не повысится. Моя внешность теперь — это часть новой имиджевой политики. Натуральность. Естественность. Понятно?

Матушка моргнула один раз, другой. Лицо её вытянулось.

— Ими… чего? Доченька, ты чего говоришь-то? Точно леший язык подменил…

— Я