Ночь ведьмы. Книга первая - Сара Рааш Страница 61

Его лицо расплывается в широкой улыбке, глаза по-прежнему закрыты.

– Мне вдруг представилось, каково было бы снова встретиться с твоим братом. Как мы с тобой будем кричать друг на друга, чтобы другой спасался.

– И ты будешь тем, кто уступит, потому что это мой брат и это моя обязанность.

– Нет. Ты убежишь. Он мой коммандант. Ответственность лежит на мне.

– Он колдун. А ты нет. Ты убежишь, а я сражусь с ним.

– Фрици…

– Замолчи. Не двигайся.

– Я не двигаюсь.

– Нет, ты мне мешаешь. Ты продолжаешь… отвлекать меня. – «Отвлекать меня». – Schiesse, я хотела сказать что-то другое.

Отто хмурится, и на лбу у него появляются морщинки, он приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на меня. Но он больше ничего не говорит, только не сводит с меня взгляда, пока я рисую защитный символ.

– Я лишь хотела поблагодарить. Чтобы ты знал, что я ценю то, что ты для нас делаешь. – Мой голос стихает до шепота. – Ты… исключительный, Отто Эрнст.

– Исключительный? – переспрашивает он, выгибая бровь.

– Ну сносный, по крайней мере.

Я пытаюсь отшутиться, но его глаза не отрываются от меня, и я стараюсь не смотреть на него. А затем Отто говорит, и его голос звучит хрипло:

– С тобой все становится проще.

Я убираю оставшееся зелье в карман и наклоняюсь вперед, чтобы подуть на защитный символ на его лбу, и что-то в его позе меняется, когда мое дыхание касается его кожи. Что-то в его плечах, может быть, это напряжение. Я вижу, как блеск символа исчезает, но замираю, приоткрыв губы, задерживаясь так близко от него, что чувствую запах пива, которое он пил, хмельного и легкого, чувствую пульсацию его дыхания на своей ключице.

Все внутри меня переворачивается, мир наклоняется, и я начинаю покачиваться, но удерживаюсь, схватив Отто за плечо, что, однако, только приближает меня к нему.

Мои губы касаются его лба. Высохшего символа.

Я застываю.

Его руки сжимают мои бедра, и я ощущаю всю глубину этого момента – мои губы на его лбу, его пальцы сжимают мне юбку, а моя рука – его плечо.

Пауза затягивается и становится такой же огромной и глубокой, как Лес, и я больше не могу ее выносить.

Я всхлипываю, прижимаясь к Отто, последние дни давят на меня, и во мне нарастает отчаянное желание замереть в этом моменте, поцеловать его и забыться.

Его пальцы сжимают мои бедра почти до боли, а руки дрожат от едва сдерживаемого напряжения.

– Фридерика, – бормочет он в воздух между нами, которого не хватает. – У меня в голове сейчас проносится тысяча мыслей. Ты должна рассказать, что у тебя на уме. Сейчас.

Этот требовательный тон.

Всепоглощающая близость.

Удивительное самообладание, от которого я схожу с ума.

– Думаю, – начинаю я, проводя губами по его виску и щеке, пока наши носы не соприкасаются, а его рот не оказывается так близко, что я чувствую его пряный вкус, – что хочу, чтобы ты прижал меня к стене этого замка и заставил увидеть этого твоего бога.

– Verdammt, Liebste[47], этот твоя язык…

А затем он овладевает этим языком. Поглощает его, и его губы оказываются такими же безжалостными, как и его руки, врезаясь в мои с такой силой, что я отшатываюсь, и только его рука, обхватившая меня и прижавшая к себе, спасает от падения.

Нарастающее желание пронизывает меня волной ощущений, достигая кончиков пальцев, которые запутываются в его волосах, подбирается к самому центру моего естества, когда его язык проникает внутрь, переплетаясь с моим. В этом поцелуе каждый наш спор, наша борьба за то, чтобы принести друг другу удовольствие. Отто наступает, я отталкиваю его: почувствуй все первым, почувствуй сильнее…

Он грубо поворачивает мою голову в сторону, обнажая мою шею, чтобы скользнуть языком вниз с таким мастерством, что я оказываюсь на грани. Мое хныканье перерастает в стон, и я уступаю, растаяв в его руках.

Я позволяю ему победить, потому что не могу понять, зачем он разрешает мне прикасаться к нему, не говоря уже о том, что для меня загадка его желание прикасаться ко мне. Я перевернула его жизнь, сломала все своим горем, а он заключает меня в объятия и прижимается губами к моей коже с благоговением литургии, будто в этот момент видит что-то святое в том, чтобы заставить меня застонать.

Я отдаюсь во власть его силы, беспомощная, но готовая открыться ему прямо сейчас, наслаждаясь движениями его языка на своей коже. Но все же мне нужно снова ощутить его вкус, я хочу насытиться его сладостью, поэтому прикладываю ладони к щекам Отто и направляю обратно. Это своего рода поклонение – быть рядом с ним, наслаждаться биением пульса на его шее, наслаждаться тем, как он теряется, когда я посасываю его губу.

– Фрици? – доносится голос Лизель из замка.

Я замираю, задыхаясь, прижимаясь к Отто и стискивая его волосы. Моя кожа пылает, я прихожу в себя. Отто тоже замирает и, затаив дыхание, держит одну руку у меня на затылке, а другой обхватывает мою спину.

– Фрици, – снова зовет Лизель. – Я не хочу спать одна.

Я прочищаю горло, хотя и знаю, что мой голос все равно прозвучит хрипло.

– Я… я иду, – кричу Лизель.

– Liebste, – шепчет Отто и целует меня в щеку. «Дорогая».

Я недостойна его. Я эгоистка. С тех пор как мы встретились, Отто продолжает нести бремя собственного горя, но все равно смотрит на меня так, словно мира вокруг не существует. Если я смогу стать для него целым миром, если смогу положить конец его внутренней войне, сделаю это, сделаю, я…

– Я с тобой не закончила, – говорю ему, чувствуя себя настолько свободной, что, когда он ставит меня на ноги, мне приходится ухватиться за волосы на его затылке, чтобы не упасть.

– Мы найдем время, – обещает Отто, и я снова прикусываю его губу, потому что могу, потому что этот момент вызывает бурю эмоций, и я в его власти так же, как и он в моей.

Я делаю еще один вдох, прижимаясь к Отто, собираясь с силами, а затем отталкиваю его.

Он хватает меня за запястье и тянет назад, обхватывая мое лицо ладонями. В лунном свете его глаза встречаются с моими, вспышка желания затихает во время этой короткой передышки, и он проводит большим пальцем по моей скуле, поглаживая мое ухо.

Я не жду, что он что-нибудь скажет. Мы понимаем все в одном этом взгляде, тяжесть слов, лежащую на сердце, – чувство недостойности,