Сделка с розой - Саша Пейтон Смит Страница 6

Правда в том, что я ненавижу ее больше всех на свете. Ярость обжигает и неистово рвется из груди, и мне приходится бороться с желанием распахнуть ее дверь и трясти ее до тех пор, пока она не даст мне объяснений.

Но к тому времени, как я дохожу до двери собственной спальни, я начинаю скучать по ней. Я просто скучаю по ней.

Я люблю Лидию тоже больше всех на свете.

Ее легче любить, когда она не передо мной. Она мне нравится гораздо больше, когда ее нет рядом.

Отец уходит спать сразу после ужина, не в силах выносить нервное постукивание моей ноги и вынужденную веселость матери.

В гостиной остались только мама и я. Снаружи на Белгрейв-сквер темно и тихо. Внутри — хор звуков, которые я хорошо знаю: тиканье напольных часов, потрескивание огня и непрекращающийся скрип маминого пера.

Она занимается этим с тех самых пор, как я еще не родилась, выплескивая каждую мысль, посетившую ее за день, в дневник. По всему дому разбросаны целые тома — они втиснуты в книжные полки и стоят шаткими стопками рядом с потертыми креслами.

Я занята собственной перепиской; я в долгу перед Этель, ей нужно ответить. Сейчас ей уже за восемьдесят, она редко покидает свой дом в Брэдфорде, но мы с ней годами переписываемся о нашем общем интересе к фейри. Мне было двенадцать, когда Лидия и Грир сказали мне, что магией одержимы только малыши, а королеву почитают только низшие слои общества, поэтому они больше не хотят говорить со мной об Иных.

Они были правы, по крайней мере отчасти. Только простолюдины, живущие далеко за пределами центральных графств, надевают фальшивые заостренные уши, чтобы отпраздновать День королевы, отмечая день, когда королева Мор прибыла в Англию. Это они вешают ее портреты в старых часовнях и возводят памятники в ее честь. Титулованной девице вроде меня было совершенно не подобающе находить фейри интересными.

Лондонское дворянство любит думать, что мы близки к ней по статусу, хотя, конечно, это не так. Думаю, она позволила нам сохранить традиции Англии, которой когда-то правили люди, — например, наш парад дебютанток, — чтобы дать нам иллюзию, будто у нас еще осталась хоть какая-то власть. Бессмертная королева, позволяющая английскому высшему обществу продолжать наши маленькие ритуалы, — это как снисходительный родитель, протягивающий плачущему ребенку игрушку.

Именно такими мыслями я делюсь в письмах к Этель. Когда Лидия и Грир отвергли меня, у меня остались только тайные письма соседке двоюродной бабушки моего отца. Теперь мы пишем друг другу не так часто, но мне важно знать, что она здорова. Она была единственным человеком, кому я рассказала свою теорию о том, что Лидия провалилась через дверь фейри. Я знала, что она единственный человек на земле, который не будет надо мной смеяться.

— Как думаешь, о чем попросят другие девушки в этом году? — небрежно спрашивает мама, словно только что об этом подумала, хотя последний час она тревожно поглядела на меня поверх своего листа. — У дочери Ито такое милое личико, а денег больше, чем она знает, куда девать. Может, она попросит лучше играть на фортепиано. На концерте в день летнего солнцестояния в прошлом году она не произвела особого впечатления.

— М-м, — я киваю, не давая определенного ответа, и продолжаю пить чай.

— Грир наверняка попросит прибавить несколько дюймов роста, а это никогда не стоит дорого. Помнишь герцогиню Глостерскую? Она дебютировала в один год со мной. Она попросила прибавить три дюйма, и все в ноги. Ей это стоило обоих больших пальцев на ногах, но ведь она же женила на себе герцога, правда?

Мама потирает культю своего левого мизинца, который обрывается сразу после второго сустава. Она отдала его за улучшение памяти. Она так боялась забыть имена и лица во время вихря балов своего дебютного сезона и прослыть невежливой. Теперь она помнит абсолютно все. Отец говорит, что именно то, как она вспоминала мельчайшие детали их прошлых разговоров, заставило его влюбиться в нее. Она заставляла его чувствовать себя увиденным.

Моя мать помнит всех, кто был с ней в один сезон, могла бы перечислить их лица, их титулы и адреса их поместий, словно энциклопедия, но эти люди больше не разговаривают с ней. Они забыли ее так, как она никогда не сможет забыть их. Вот почему она пишет в дневники. Она надеется, что, перенеся всё из своего переполненного мозга на бумагу, она обретет хоть какое-то подобие покоя. Я не уверена, что это помогает.

Она делает еще маленький глоток портвейна и цокает языком. Мне не нравится, как она на меня смотрит. Иногда я боюсь, что она посмотрит прямо сквозь меня, словно я сделана из стекла, и увидит все, что я от нее скрываю. В этом и заключается проблема с матерью, которая помнит абсолютно все: ей почти невозможно лгать.

— И знаешь, как твоя мать, я считаю, что ты совершенна, но ты уже решила, какую сделку заключишь?

Это танец, который мы танцуем. Я выучила эти па так же старательно, как практиковалась в кадрили на уроках танцев, обходя стороной тему Лидии, отсутствия у нее мужа и сделки, которую она не может вспомнить.

Я никогда не должна была оказаться в таком положении. Это всегда была работа Лидии. Отец раньше шутил, что мы — наследница и запасная. Лидия была великой надеждой семьи Бентон. Ее выгодная партия была предрешена. Моей единственной задачей было не мешаться ей и перестать рвать платья, сдирая колени.

— Еще нет. — Я театрально зеваю, готовясь уйти спать.

Но мама просто продолжает смотреть на меня. — Думаю, тебе не помешали бы более гладкие волосы или какой-нибудь изящный талант, например, акварель или виолончель?

— М-м, возможно. — Этот маленький спектакль, который мы разыгрываем, делает меня такой печальной, что мне приходится моргать, чтобы сдержать внезапные слезы. Она должна знать так же хорошо, как и я, что я могла бы быть величайшей акварелисткой на земле, и это не помогло бы мне получить ни одного предложения в этом сезоне.

— Подумай об этом, ладно? У тебя мало времени, а нет ничего хуже, чем поспешное решение.

Я встаю с шелковой кушетки и пересекаю комнату, чтобы поцеловать ее в макушку. — Конечно, мама.

— Дорогая? — зовет она.

Я останавливаюсь в дверях.

— Эта семья не может позволить себе еще одну неудачу. Мы… — Она с